Рывок вышел слишком сильным.
Она пролетела через комнату, будто была не тяжелее мешка с соломой, и ударилась о противоположную стену — не боком, а всем телом, с сухим, окончательным звуком, — и осела вниз, и больше не шевелилась.
В комнате стало тихо. Только Лина ещё утробно рычала над последней, дёргавшейся под её лапами, и потом затихла и она.
Виталий стоял посреди комнаты, чужой, растрёпанный, весь в чужой крови до локтей, и руки у него тряслись так, что он не сразу смог их опустить.
Он огляделся.
Тела лежали там, где упали, — три, четыре, он сбился со счёта, пытаясь понять, сколько их вообще было, — и пока он смотрел, одно из них, лежавшее у двери, начало меняться.
Не сразу. Сперва — будто из него выходил воздух, а под кожей была пустота, не мясо. Потом контур начал расплываться, терять резкость, как отражение в воде, по которой пошла рябь, и через несколько ударов сердца на полу у двери не осталось ничего, кроме мокрого тёмного пятна и обрывка передника.
Второе тело сделало то же самое. Третье.
К тому времени, как Лина, снова человеком, тяжело дыша, опустилась на четвереньки рядом с ним, в комнате осталось только одно настоящее тело — та, которую он поймал у окна и швырнул о стену.
Только она не растаяла. Только она осталась лежать — обычная баба, немолодая, с руками в старых ожогах, с неудобно вывернутой шеей, — единственная мёртвая среди всех, кто здесь только что умирал.
Значит, ты одна была настоящая. А остальные — что? Кем они были, пока я их убивал?
Он опустился на колени, не в силах больше стоять, — то ли от того, что схлынуло железо, то ли от того, что яд еще действовал, то ли просто обычная слабость после драки.
Лина коснулась его плеча — рука легонько дрожала, с кровью на коже и под ногтями.
— Живой? — спросила она хрипло.
— Кажется, — сказал он. Голос вышел чужим, ободранным изнутри. — Спроси у горла, оно лучше знает.
Она посмотрела на него, потом на пятна на полу, где только что были тела, и покачала головой, медленно, не находя слов, — а Лина всегда находила слова, и то, что сейчас не нашла, напугало его больше, чем всё остальное за эту ночь.
— Я о таком не слышала, — сказала она наконец. — Ни от Марры, ни от старых. Такого не должно быть.
Отлично. Ещё одна вещь, которой не должно быть, — прямо в моей спальне.
Он посмотрел на мёртвую женщину у стены — единственную настоящую, ту, что готовила ему еду весь этот месяц, ту, чьего имени он так и не спросил. Жалости не было. Облегчения тоже. Было что-то третье, холодное, и оно укладывалось в голове рядом с цифрой в его личном счёте убитых.
Шестеро. Или больше — если считать тех, кто растаял, а я не знаю, считаются они или нет.
Я не знаю, что это было. Не знаю, кто её послал и зачем ей понадобилось столько подобий одной себя, чтобы задушить меня в собственной постели.
Но я знаю одно.
Он тяжело поднялся на ноги, держась за раму лежанки.
Банда думала, что я уеду по-хорошему за неделю. Не уехал. Тогда прислали это.
Ладно.
Сперва Кресвел. Он большой, он снаружи, он идёт с войском, и от него нельзя закрыть глаза и сделать вид, что не было.
А банду я не забуду. Просто им придётся подождать своей очереди.
За дверью уже топотали ноги — Викель, разбуженный шумом, вбегал с обнажённым мечом, и за ним двое солдат с факелами, и в их свете комната открылась во всей красе: кровь на досках, мокрые тёмные пятна на полу вместо тел, мёртвая женщина у стены, и барон Крорна, стоящий посреди всего этого на трясущихся ногах, весь в чужой крови.
— Барон… — начал Викель и осёкся.
— Стряпуха, — сказал Виталий. — Нашлась.
Голова у него закружилась снова — то ли от яда, то ли от того, что железо ушло из тела так же резко, как пришло, — и он сел на пол там, где стоял, и до самого рассвета к нему больше никто не приставал с вопросами, на которые у него всё равно не было ответов.
Утром, когда яд — или страх, или что там было — отпустило достаточно, чтобы он снова мог стоять, не держась за стену, Викель нашёл его во дворе.
— Тело сожгли, — сказал он без предисловий. — Не хоронить же её со всеми почестями. В деревне сказали, что стряпуха ушла с концами, прихватив кое-какое серебро, — соврали один раз, чтобы не врать потом каждому по отдельности.
— А то, что растаяло?
— А про то, что растаяло, барон, я лично никому рассказывать не собираюсь. Ни в деревне, не сейчас. Архимагу сообщить нужно, когда он вернется, Маркграфу тоже следует написать. В деревне — не нужно, люди боятся того, что понимают через слово «колдовство». А того, что ни в какое слово не лезет, боятся так, что бегут из баронства, — а бежать нам сейчас нельзя.