Отец никогда не пишет ни слова больше, когда пишет главное.
— Это война, — сказала Римма.
— Это война на бумаге, — сказал Ратмир. — Была она и до бумаги — кровью, на дорогах, гонцами. Бумага её просто назвала. — Он посмотрел на неё в упор. — Теперь садись. Дальше хуже.
Она села.
— Кресвел выступил, — сказал серый. — Не тайно. Открыто, с гербом, с трубачом впереди. Идёт не воевать маркграфство — идёт, как сказано в грамоте, арестовать беглого убийцу, засевшего в захваченном баронстве. По этой грамоте у него есть право войти в любые земли короны, включая ваши, и там, где право есть, войско не нужно скрывать.
— Крорн, — сказала Римма.
— Крорн, госпожа.
Они не объявляют войну дому Торнео. Они объявляют охоту на зверя, который случайно живёт в доме Торнео. И зверя можно брать голыми руками, при свидетелях, по закону, — а тем, кто зверя прячет, скажут потом, что нечего было прятать преступника.
Умно. По-настоящему умно. Так умно, что хочется кого-нибудь ударить.
— Сколько у него времени? — спросила она.
— По грамоте — две недели на выдачу. По факту — меньше. — Ратмир свернул свой лист и убрал в стол, аккуратно, будто от этого движения зависело, сбудется написанное или нет. — Кресвел не станет ждать две недели у ворот, вежливо постукивая. Он придёт, когда придёт, и объявит, что маркграф не выдал — стало быть, укрывает, стало быть, вход в баронство законен с оружием.
— Сколько дней у него до Крорна?
Ратмир не ответил сразу.
— Я не знаю точно, племянница. Меньше, чем нужно тебе, чтобы туда доехать с солдатами. Это я знаю точно.
Римма посмотрела на карту на стене — ту самую, которая врёт особенно там, где красиво нарисовано, — и в этот раз красиво были нарисованы горы у Кресвела, и Верендил зелёным пятном, и Крорн — маленький кружок у самого края бумаги, будто картограф торопился и дорисовал баронство последним, чтобы не оставлять край пустым.
Его повесят или зарубят на глазах у собственных людей. Законно. Со свидетелями. С трубачом. И напишут потом, что маркграф-изменник прятал чудовище, а корона восстановила порядок.
И я буду сидеть здесь, в четырёх днях пути, и учиться поднимать каплю.
— Пришлите людей, — сказала она. — Отряд. Хоть сколько-нибудь. Войско.
Ратмир помолчал, и в этом молчании ей послышался ответ раньше слов.
— Люди есть, — сказал он наконец. — Только не там, где тебе нужно. Основное войско отец собирает у замка и в окрестностях Солдара — здесь, племянница, эту войну решат не в Крорне, а в том, кто первым моргнёт перед короной. Ещё один большой отряд стоит у поместья, дома. И это всё, что у нас есть.
— А если снять людей с поместья?
— Тогда поместье останется голым перед Айронвейлом, а Айронвейл, в отличие от Кресвела, никакой грамоты дожидаться не станет — они и так открыто набирают армию, ты сама это знаешь не хуже меня. Отдать дом, чтобы, может быть, спасти баронство на болотах, — плохой обмен, и твой отец на него не пойдёт, как бы ему ни было жаль.
— Значит, никого.
— Значит, тех, кто там уже есть. — Ратмир посмотрел на неё внимательнее, чем требовал разговор. — И не надо было тебе задумывать никакой другой вопрос вместо этого — я же вижу, куда ты сейчас смотришь. Ты не доедешь быстрее гонца, а на тракте среди людей Кресвела ты не подкрепление, ты приз, и не только для них: ты единственная во всём известном мире с этой силой, а мёртвая ты не поможешь ни Крорну, ни отцу, ни себе. Даже не начинай.
Она промолчала, потому что он был прав, а спорить с правотой, которую сама только что обдумывала про себя, глупо.
— Не тревожься так, — добавил он мягче. — У твоего барона-приблуды крепкая голова на плечах, я слышал это не только от тебя. С ним Викель — мастер меча, друиды из Эшкорна не бросят своего, а ещё ополченцы и наёмники, которых он там успел собрать. Это не пустая крепость с одним хозяйственником у ворот.
Он прав. Ненавижу, что он прав.
— Тогда что мне делать? — спросила она, и голос вышел не таким ровным, как она хотела.
— Ждать, — сказал Ратмир. — Как жду я. Как ждёт твой отец. Крорн — не поместье без стен, и Виталий там не один. Может, они продержатся. Может, дольше, чем ты думаешь.