Не было моста. Не было вообще дороги — было нутро, в которое её втянуло сразу, без перехода, как втягивает горло.
Она лежала на спине в земле. Не на земле — в земле: над ней стояла не темнота, а плотная влажная чернота, которая дышала, вздымалась и опадала, как что-то огромное, спящее рядом. Корни проходили сквозь неё саму — не вокруг, а сквозь плечо, сквозь бедро, тонкие, живые, шевелящиеся, и не было больно, и это было хуже, чем если бы было больно.
Где-то очень высоко бил колокол — глухо, как под водой, каждый удар отдавался не в ушах, а в зубах, и с каждым ударом земля над ней проседала на волос ближе.
Она попробовала поднять руку и увидела чужую: пальцы слишком длинные, суставов слишком много, а под ногтями — не грязь, что-то тёмное и живое, шевелящееся само по себе.
Не моя.
Мысль утонула сразу, потому что земля разошлась, и Римма оказалась стоящей — не на ногах, откуда-то из самой своей середины — посреди поля, вытоптанного, размокшего, где вместо травы росли тонкие белые пальцы, тянувшиеся к небу и сжимавшиеся в кулаки, стоило тени пройти рядом.
Теней было много. Они шли строем и не строем сразу, наконечники копий качались над ними, как метёлки камыша на ветру, которого не было, и звук, который они издавали, не был ни шагами, ни голосами — низкое ровное гудение, как в улье размером с гору.
За полем горел частокол — не огнём, а чем-то, что ползло по дереву кожей и мясом, чернело и снова нарастало, точно рана, которая никак не хочет затянуться. В дыму стояла башня без крыши, и башня дышала — медленно, как большой зверь, — а с каждым выдохом из чёрных окон сыпалась то ли зола, то ли мелкие чёрные птицы, которые, не долетев до земли, оборачивались мухами.
Крорн.
На стене, спиной к пожару, стоял человек.
Она рванулась к нему всем, что у неё было вместо тела, — и что-то внутри лопнуло беззвучно, как струна, натянутая через всю грудь, а сама она не сдвинулась ни на палец. Он не оборачивался. Она видела его затылок, плечи — и с каждой попыткой шагнуть расстояние между ними росло, а не сокращалось, будто сама земля под ним пятилась вместе с ним заодно.
Позади, у края поля, стояли они.
Не одна — много, в ряд, одинаковых: белые волосы, красные глаза, лица неподвижные, как маски, снятые с одного лица и криво надетые на разные. Они не говорили. Они раскрывали рты все разом, беззвучно, по-рыбьи, и из ртов у них тянулись те же белые нити, что росли из земли вместо травы, — и нити уходили дальше, мимо Риммы, туда, где катилось на башню поле с копьями.
Они не со мной говорят.
Они меня — плетут.
Земля под ногами стала мягкой, потом жидкой, и Римма поняла, что стоит по колено не в воде — в крови, тёплой, густой, чужой; кровь эта не текла дождём и не хлестала из раны, а поднималась снизу, из самой земли, как поднимается вода в яме, вырытой слишком близко к реке. Мухи-птицы садились ей на плечи, перебирали лапками по коже, и она не могла поднять рук: руки принадлежали земле больше, чем ей.
Копья приблизились.
Человек на стене всё стоял.
Она открыла рот, чтобы закричать, — и вместо крика наружу хлынули такие же белые нити, её собственные, и потянулись через поле к ровному ряду одинаковых старших женщин, и Римма поняла с ледяной, вывернутой наизнанку ясностью, что она сама и есть та трава, которая растёт из этой земли, и что кричать этим ртом больше нельзя, потому что рот занят другим.
И тогда — не во сне уже, на самой его границе — горло сделало то, чего не могла воля: дёрнулось, разорвало нити одним рывком, и она закричала по-настоящему, ощутив наконец собственное горло свободным, — и проснулась от собственного крика, наяву, в темноте комнаты, с мокрой от пота рубашкой и с Эдой, вскочившей на своей лежанке с ножом в руке раньше, чем та успела открыть глаза.
— Тише, тише, это я, — Эда уже была рядом, держала её за плечи. — Тише. Сон. Просто сон.
Не просто.
Римма сидела, обхватив колени, и дрожь не проходила, и первая ясная мысль, пробившаяся сквозь сон, была не про башню и не про частокол — а про то, что делать руками прямо сейчас, в эту минуту.
Встать. Одеться. Поднять Бренна — он не откажет, Бренн никогда мне не отказывал. Украсть лошадей, если дядя не даст своих. У отца был план через Крорн, я знаю, что был, — Бренн знает дорогу, даже если мне её не называли. Доехать я не успею. Но хоть выехать.
Она уже спустила ноги с кровати. Половица под пяткой была холодная, настоящая, и от этого холода мысль стала на волос яснее, а следом за ясностью пришло то, что она весь вечер от себя гнала.