Дядя сказал: ты не доедешь. Дядя не солгал мне ни разу за весь этот месяц. Ты приедешь позже Кресвела или не приедешь совсем — мёртвой на тракте от случайной стрелы, и тогда всё, что держит имя отца, посыплется в один день, а Крорн от этой твоей смерти не спасётся ни на минуту раньше.
И ты ничего не умеешь. Ты умеешь падать в обморок, глядя, как чужая кровь идёт мимо тебя. Ты приедешь и будешь стоять во дворе лишней, и кто-то ещё погибнет, оттаскивая тебя за шиворот от стены.
Она сидела на краю кровати, одна нога уже на полу, вторая ещё под одеялом, и не двигалась ни туда, ни сюда, и это, наверное, было хуже всего, что случилось с ней за этот вечер, — не указ, не дядин отказ, не сон. А вот это: сидеть на самой границе решения и знать, что решение за неё уже приняла чужая, взрослая, безжалостная арифметика, с которой не поспоришь, как её ни зли.
Я не поеду.
Я хочу — так, что руки трясутся, хочу. И не поеду.
Эда сидела рядом, не спрашивая ни о чём, и просто держала её за плечо — не так, как в прошлый раз, не готовыми словами, а молча, и за это одно Римма была ей сейчас благодарна больше, чем за что-либо ещё в этот вечер.
— Ты никуда не собираешься, — сказала наконец Эда. Не спросила — сказала, как о решённом.
— Нет, — выговорила Римма, и слово вышло глухим, чужим. — Не собираюсь.
Она убрала вторую ногу обратно под одеяло — медленно, как закрывают за собой дверь, которую очень хотелось оставить открытой, — и осталась сидеть так, прямая, в темноте, до самого рассвета.
За окном небо у восточного края начинало сереть — не рассветом ещё, только его обещанием.
Она не знала, что где-то в этих же стенах, в эту же самую ночь, уже убрали стражу у чёрной лестницы и перенастроили щиты изнутри так тихо, что никто из живущих в крепости не заметил разницы между защитой и её отсутствием.
Она думала о частоколе, который горел пятнами.
Это была не та ночь, к которой она себя готовила.
Это была та самая.
Глава 29 Пыль
Виталий
Девять дней — это, как выяснилось, не так уж много, если считать не сутками, а делами. А если вычесть из них две ночи, которые он проспал не сном, а ядом, и день после, когда не держали ноги, — то и вовсе мало.
Заслонку в перемычке доделали на второй день: скоба держала крепко, верёвка от неё шла вдоль берега в кусты, где сидел мужик посменно, и Викель самолично гонял его по ночам — проверял, не заснул ли, не сбежал ли, помнит ли слово. Слово было простое, Викель сам придумал: «пошёл». Ни красиво, ни хитро — зато никто не перепутает спьяну с чем-нибудь другим.
Лебёдки на стене довели до ума: брёвна в петлях, камни в мешковине, жаровни с маслом расставлены так, чтобы масло лилось не на своих. Мешки с песком сложили штабелями там, где, по расчёту Виталия, придётся укреплять после первого же удара, — не там, где красиво, а там, где потом действительно понадобится.
Инженер во мне доволен.
Смешно. Еще недавно я сторожил склад с водкой — две смены в неделю, чайник, радио, и главным событием месяца была зарплата, из которой еще могли и вычесть недостачу.
Я тогда думал, что умираю от скуки. Это и было скучно, зато ни один депутат или преступная группировка не планировала нападать на мой склад и убить меня.
Подвал набили до потолка: зерно, солонина, мука, вода в бочках, стрелы вязанками, сено для лошадей отдельно от сена для скота, чтобы не путались бабы. Радим водил учёт углём по доскам и на пятый день углядел, что кто-то ворует муку малыми горстями — не со зла, с голоду, — и сам всё уладил тихо, без Виталия, отдав из своего.
Хороший мужик Радим. Жалко, если проиграем, старостой Крорна больше не будешь — тебе бы городом управлять.
На кухне после той ночи хозяйничала девка с птичьим лицом, боявшаяся собственных котлов больше, чем Кресвела. На пятый день Радим привёл ей на смену бабу из деревни — немолодую, спокойную, с руками не лучше и не хуже прежних. Стряпухой её никто не звал. Слово в крепости будто сожгли вместе с телом.
А Лина после той ночи в башню не поднималась.
До неё поднималась — и в ту самую ночь сидела на полу у его лежанки, привалившись спиной к стене, с ножом на коленях, потому что он был серый от яда и мог не проснуться. Наутро, когда тело сожгли, а пятна с досок отскребли, она перенесла своё во двор, в палатку у стены, и с тех пор ночевала там, с кошкой в ногах.
На пятую ночь Виталий не выдержал: спустился и сел рядом, у её костерка.