— Радим вам за телеги голову откусит.
— Не откусит, кто же ему тогда платить станет.
Радим не откусил. Радим пришёл, послушал, посмотрел на землю с царапинами и сказал только одно:
— Оси снимем. Оси железные, они мне ещё пригодятся, а короба и без осей постоят.
Вот за что я тебя люблю, старик. Тебе рассказывают, как ты будешь гореть, а ты думаешь про оси.
Ямы били в глину, узкие и глубокие — по грудь взрослому мужику. Дно устлали тем, что нашлось: обломками кос, старым железом из кузни, кольями от разобранного сарая, заточенными на скорую руку и вбитыми косо, остриём навстречу тому, кто прыгнет. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы первый, кто провалится, начал орать и мешать второму.
Потом полили.
Дёготь Радим нашёл в деревне, этого добра хоть отбавляй. Старое сало, которым мазали ступицы, — у всех понемногу. Масло взяли из тех же бочек, что стояли под жаровни на стене, и вот тут Викель встал.
— Масло не отдам, барон.
— Отдашь.
— Масло на стене работает. — Викель говорил спокойно, но жевать перестал, а это у него было хуже крика. — Оно проверенное. Полил сверху — они внизу горят и уходят. Всё, что вы льёте в яму, вы льёте в надежду, что вас пробьют именно там.
— Меня пробьют именно там.
— Вы этого не знаете.
— Знаю. — Виталий выпрямился. — Ты бы куда бил на месте их земляного мага? В целую стену, где ты будешь ковыряться полдня на глазах у лучников, — или туда, где кладку под тебя уже подготовили?
Викель молчал долго. Потом сплюнул и снова начал жевать.
— Половину, — сказал он. — Половина масла остаётся на стене, у ворот и у северного заворота. Остальное лейте куда хотите.
— Половину, — согласился Виталий.
Сторговался с собственным рыцарем за масло. В Кирове я так ни разу не торговался.
Сверху ямы затянули рогожей и присыпали землёй — тонко, в палец, не пряча, а прикрывая: чтобы не выдыхалось, не отсырело и не воняло на весь двор так, что даже пьяный поймёт, куда не надо наступать. Своим показали обе ямы поимённо, каждому, дважды, и Викель гонял их через двор ночью, пока последний не начал обходить эти места не глядя, ногами.
Оставалось решить, кто подожжёт.
— Я, — сказал Викель. — Мне и стараться не надо, барон, там от одной искры пойдёт.
— А если тебя в этот момент не будет?
Викель посмотрел на него.
— Тогда, барон, у вас будут заботы поважнее ямы.
— Всё равно. — Виталий мотнул головой. — У каждой ямы ставим жаровню с углями и вязанку просмолённой соломы. Назначаем человека. И второго — на случай, если первого не станет. И третьего, если не станет второго.
— Третьего у нас нет.
— Тогда двоих и меня.
Он дошёл до конца — до расчёта, до последней строчки, — и только там, дойдя, наконец услышал, что именно посчитал.
Первые провалятся и напорются. Следующие полезут через них, потому что сзади давят и деваться некуда. Потом Викель или мужик с вязанкой — и всё, что в яме, вспыхнет разом.
Гореть будет долго. Дёготь с салом — это не солома, это надолго. И тушить это в узкой кишке из телег нечем, а по краям — доски.
Они пойдут по своим. По горящим своим, у которых снизу колья. И пока они будут через это идти, у меня наверху будут лучники, и у лучников будет время, а время — единственное, чего у меня нет.
Он смотрел на две неглубокие ямы во дворе собственной крепости, пахнущие дёгтем, аккуратно затянутые рогожей, и понимал очень простую вещь.
Я это спроектировал.
Не в бою, не в ярости, не защищаясь. Я сел на корточки, взял щепку и начертил по земле устройство для того, чтобы люди горели заживо в узком месте, откуда нельзя выйти. Пересчитал ширину. Поспорил за масло. Обсудил, кто подожжёт, если убьют того, кто должен был поджечь.
В играх это называется чокпойнт. Данжон у меня уже есть. Теперь будет ещё и кишка с ловушкой.
И самое поганое — что мне это нравится. Не то, как они будут гореть. То, как красиво сходится.
Он постоял ещё немного, потом пошёл к лебёдкам, потому что стоять было нельзя.
Дым его беспокоил тоже — свой собственный, в собственном дворе, при безветрии, — и он трижды переспросил Радима, увёл ли тот детей и скот в дальний сухой конец подвала, тот, где кастелян держал четыре рассохшиеся бочки, и трижды получил один и тот же ответ: увёл, барон, и лаз завесил мокрым.
Гарнизон Викель поделил на третий день, когда стало ясно, что дальше только точить.
Двенадцать — на стену постоянно, посменно, лучшие из тридцати, с ним самим в середине. Десятерых — к лебёдкам, к жаровням и к заслонке, тех, кто понимал верёвки и не путался в узлах. Восьмерых — в резерв, во двор, с наказом бежать туда, где пробьют, а не туда, где страшнее кричат.