— Страшнее кричат там, где не пробили, — объяснил Викель тем, кто не понял. — Кто кричит — тот жив. Бегите на тишину.
Четверо стариков Торнео встали к воротам — не потому что там безопаснее, а потому что там нужнее всего опыт, а не молодые ноги.
Четвёртый вернулся только на седьмой день, и вернулся один.
— Лекаря нет, барон, — сказал он, не слезая с коня, серый от дороги.
— Дорого запросили?
— Не в деньгах дело. — Старик всё-таки слез, тяжело, и стал разминать поясницу, чтобы не смотреть в лицо. — Их там трое, кто чего-то стоит. Все трое сказали одно и то же слово, и слово было не «дорого». «Не поеду».
— Причина?
— Причина у них на площади прибита. — Он выпрямился. — Указ, барон. Читали при народе. Что божий суд с молодым Кресвелом не в счёт, потому как вы на тот день дворянином не были ни по рождению, ни по пожалованию, а стало быть, не поединок это был, а убийство обманом. И что маркграфу велено вас выдать короне на суд, в Айронвейл, в две недели.
Во дворе стало тихо. Кто-то у лебёдок перестал стучать.
Я на тот день дворянином не был.
Титул мне дали ближе к вечеру. Я тогда даже считал это удачей — что титул, а не яма.
Они не искали во мне чудовище. Они не писали ни про железо, ни про то, откуда я взялся. Они искали дату. И нашли.
Сидели над бумагами взрослые люди, которым за это платят, и выиграли у меня одной строчкой в календаре.
— А маркграф? — спросил Викель.
— Про маркграфа в городе говорят разное. Сходятся на том, что отказал.
— Слово в слово не знаешь?
— Не знаю. Мне бы и не сказали.
Виталий постоял, глядя на ворота, за которыми лежала дорога на Айронвейл — та самая, по которой можно было бы уехать.
Значит, отказал. Значит, никакой бумаги, по которой я мог бы сдаться, доехать до суда и там торговаться за собственную шею, больше не существует.
Не то чтобы я собирался. Но приятно знать, что выбора у меня не было даже теоретически. Меньше поводов потом гадать.
— Лекарь бы пригодился, — сказал Викель.
— Пригодился бы, — согласился Виталий. — Обойдёмся бабами с тряпками. До нас обходились.
В тот же вечер, когда работа на стене встала до утра, Виталий позвал Викеля к себе — не с докладом, с разговором, который откладывал с самой той ночи.
— После Кресвела, — сказал он без предисловий, — я хочу разобраться с бандой. Не письмом хозяину, не через усатого. По-настоящему.
Викель посмотрел на него долго, жуя.
— Из-за стряпухи.
— И из-за неё. И из-за того уха в кулаке. И из-за пятнадцати лет, которые тут никто не считал.
— Тогда думайте дальше, барон, потому что у банды не только зубы — у неё ещё и деревня. — Викель сел напротив, широко, по-хозяйски. — Их гнездо не в лесу, не в землянках. Настоящее место у них там, где сходятся три земли разом: Торнео с одной стороны, Перони с другой, Верендил с третьей. Ничья земля на бумаге, и все делают вид, что не видят. Оттого их пятнадцать лет и не трогали — ни кастелян, ни соседи: тронешь — не поймёшь, чью границу нарушил.
Вот почему их никто не выкурил раньше. Не потому что сильные. Потому что ничьи. Умно.
— Если Кресвела отобьём, — сказал Виталий, — на земле будет война, и всем будет не до того, кто там что делает у болота на стыке трёх наделов. В этой суете можно успеть.
— Вырезать банду и посадить туда своих людей, — сказал Викель медленно, будто проверял мысль на прочность зубом. — Не объявляя. Тихо. Чтобы, если Перони или Балетори спросят, ответ был: «А что там? Мы не при чём, само так вышло».
— Да.
Викель долго молчал, катая во рту то, что жевал.
— Мне это нравится, барон, — сказал он наконец. — Дорога к Балетори через ту деревню кормится контрабандой — перекроем гнездо, перекроем и половину того, чем герцог дышит через наши земли. Это хорошо для Геллерта, даже если Геллерт никогда не узнает, как именно так вышло.
— Но?
— Но самоуправство меня и пугает. — Викель посмотрел на него прямо. — Вы барон марки, а не сам себе владыка. Возьмёте землю без указа, без ведома маркграфа, во время войны, — а если что пойдёт не так, отвечать будет не барон-приблуда, отвечать будет весь дом Торнео перед короной и перед Перони. Вам это сойдёт с рук, если получится тихо. Не сойдёт, если кто-то потом громко спросит «а по какому праву».
Значит, не «нет». Значит, «да, но аккуратно».