— Значит, тихо, — сказал Виталий. — Никаких знамён над той деревней. Никаких указов. Просто в один день там больше нет банды, а дорога свободна, и через полгода все привыкнут, что так было всегда.
— Вот это, барон, я уже могу подписать, — сказал Викель и впервые за вечер улыбнулся.
— А до Кресвела они полезут?
Викель подумал.
— Не полезут, — сказал он. — Раз попробовали тихо — не вышло. Второй раз тихо уже не получится, а громко им незачем: под стены идёт человек, который сделает за них всю работу. Я бы на их месте сел на кочку и смотрел, кто кого.
Я бы тоже. Подождать, пока двое подерутся, и прийти к тому, что останется.
Значит, надо остаться так, чтобы приходить было незачем.
Виталий помолчал, глядя в темноту за окном, где болото уже сливалось с небом в одну черноту.
Надо будет спросить Хорна, что он об этом думает. Не потому что мне нужно его разрешение, — потому что если у его хозяев там свой интерес, лучше узнать заранее, чем наткнуться на него посреди дела.
Ещё один пункт в список того, что я скажу человеку, который появляется без предупреждения именно тогда, когда мне это неудобно. Кстати. Он не появлялся с того самого дня, как назвал мне срок, и я не знаю, хорошо это или плохо.
Радим начал заводить деревню в крепость на пятый день, и это оказалось не короче осады.
— Куры мои, — говорила одна баба, прижимая к груди мешок, из которого действительно доносилось недовольное квохтанье. — Куда я без кур.
— В крепость неси, — говорил Радим устало, в который уже раз. — Куры в крепости лучше, чем куры в костре.
— А коза?
— И коза.
— А сундук?
— Сундук — нет, — отрезал Радим. — Сундук у тебя в телегу не влезет, а телега у ворот всем нужна проехать. Бросай сундук, баба, или сама в него ложись и оставайся.
Виталий стоял в стороне и слушал, как Радим препирается с половиной деревни разом, терпеливо, как учитель с детьми, и думал, что этому человеку памятник надо ставить, а не жалованье платить.
В фентези про такое не пишут. Пишут о том, кто где стоит, у кого сколько людей. Про кур никто не пишет. А кур, оказывается, вывезти труднее, чем выиграть бой.
На восьмой день Лина собрала своих у колодца.
Виталий смотрел на это со стены и не лез. Разговор шёл негромко и недолго, и половина его была не в словах: она что-то сказала, старший из четверых мотнул подбородком в сторону северной стены, второй показал ладонью — низко, ребром, будто провёл черту по земле, — и Лина кивнула. Кошка сидела рядом и смотрела туда же, куда все.
Потом они разошлись, а Лина поднялась к нему сама. Впервые за все эти дни — сама.
— Мы остаёмся, — сказала она. — Все пятеро.
— Я и не гнал.
— Знаю. Но ты считал. — Лина встала рядом, положив руки на зубец, и смотрела не на болото, а вниз, во двор, где сохли рогожи над ямами. — Ты уже неделю всех считаешь, я вижу по лицу. Так вот: считай пятерых.
— Где вас ставить?
— Не на стену. — Она мотнула подбородком вниз. — На стене тесно, там от нас толку нет, а стрела в кошку идёт легче, чем в человека: кошка крупнее. Мы будем во дворе. Куда пробьют, туда и придём.
Резерв. Она только что сама себя назначила резервом, и сделала это лучше, чем я бы придумал.
Викель, слушавший в двух шагах и не встревавший, коротко кивнул:
— Дело. Пусть сидят внизу и не отсвечивают. Кто в дыру полезет, тот их и увидит — один раз.
Больше про завтра она не сказала ничего.
Виталий подождал — думал, будет продолжение: как именно, с какой стороны, что делать его людям, чтоб не порубить своих в темноте. Продолжения не было. Лина стояла и смотрела вниз, и по её лицу нельзя было понять, договорила она или просто перестала говорить.
Она отвернулась к болоту, и на этом деловое кончилось, и стало видно, что она не уходит.
Она тянет. Она изменилась.
— Лина.
— Ну.
Он подобрал слова и не подобрал, поэтому спросил как есть:
— Что с тобой?
Она не обернулась.
— Живая, — сказала. — Руки-ноги целы.
— Я не про руки-ноги. — Виталий встал так, чтобы она хотя бы смотрела в его сторону. — В поместье ты смеялась. Ты с конюхами трепалась, ты с Эдой на кухне сидела полночи, ты меня, дурака, выучила говорить по-здешнему, потому что тебе это было интересно. В ту ночь ты сидела у моей лежанки с ножом на коленях и не ушла, когда я тебя гнал. А наутро перенесла палатку во двор и с тех пор ни разу не поднялась под крышу. И говоришь со мной ровно так же, как с Радимом. Не хуже. Просто ровно так же.