— Под крышей у тебя чуть не сдохли двое, — сказала Лина. — Я сплю там, откуда видно, кто идёт.
— Это не ответ, и ты это знаешь.
— Знаю.
— Это из-за меня?
— Не всё на свете из-за тебя, барон.
Она сказала это спокойно, но паузу после держала на удар сердца дольше, чем нужно, и в этой паузе поместилось всё, чего она не сказала: и не всё не из-за тебя.
— Тогда объясни.
— Нет.
— Лина.
— Барон. — Она наконец повернулась к нему, и лицо у неё было усталое, взрослое и очень спокойное. — Давай переживём Кресвела. Потом объяснимся.
— А если не переживём?
— Тогда и объясняться не с кем, — сказала Лина. — И это, если совсем честно, самый простой из всех выходов, какие я за этот месяц придумала.
Она пошла вниз по лестнице и на середине остановилась, не оборачиваясь.
И ушла, не оглянувшись.
Женщина, которая умеет становиться пантерой, сказала мне «потом объяснимся». Значит, есть что объяснять. Значит, оно не про войну и не про Марру, иначе она бы просто сказала.
Я помню, как она смеялась в поместье. Тут вообще мало кто смеётся просто так — я за всё это время насчитал человек пять.
И ещё она не договорила про завтра. Я спросил, где их ставить, — она ответила. Я ждал остального — остального не было.
Может, у них так и не говорят. Может, у них всё уже сказано у колодца, руками, а мне просто не полагается.
Ладно. Пятеро. Запомнил.
Вечером Виталий сел писать письмо.
Геллерту он написал коротко и по делу, как учился у самого Геллерта: подсчёт людей, подсчёт припасов, направление угрозы, найденная слабость в стене, названная прямо, без утайки — потому что если он погибнет, следующий барон Крорна должен знать, куда бить в первую очередь врагу, а не гадать заново. Подписался — «барон Виталий Крорнский», и впервые эта подпись не показалась ему смешной.
Гонцов на этом тракте режут. Ну и пусть режут. Всё, что в этом письме, знают уже двое: я и тот, кто эту дыру мне и заложил.
Ладно. Хватит сантиментов. Работать.
Письмо Геллерту ушло на рассвете девятого дня с деревенским мужиком, который знал болотные тропы и брался идти в обход, — за деньги вперёд и за обещание, что семью его в крепость пустят в любом случае, дойдёт он или нет.
Дозор с эшкорнского реза прибежал на закате девятого дня — не приехал, прибежал, задыхаясь, бросив коня где-то на полдороге, потому что бегом оказалось быстрее, чем седлать заново после того, что он увидел.
— Пыль, — сказал он, ещё не отдышавшись толком. — Барон. Пыль от свертка с Айронвейла. Большая. Не купцы.
Виталий поднялся на стену сам.
С этой высоты пыль была видна как длинная бурая полоса над кромкой леса, стоявшая в безветренном вечернем воздухе так плотно, что казалась почти твёрдой, — и полоса эта не двигалась, что было хуже, чем если бы двигалась: значит, встали.
Хорн не соврал и тут — ни в сроке, ни в дороге.
Лагерь. Не подходят с ходу — встали на ночь, разбивают лагерь, чтобы ударить со свежими силами утром.
Профессионально. Ненавижу, когда враг работает профессионально.
И где-то там, в этой пыли, едут две телеги под рогожей, про которые не знает даже тот, кто знает всё.
К воротам подъехал одинокий всадник — не из отряда, отдельно, с белой тряпкой на копье и с чёрным сапогом на золотом поле, нашитым на грудь, — и остановился в отдалении настолько, что кричать пришлось в полный голос.
— Барону Крорна! — прокричал всадник. — Барон Молвен Кресвел, именем короны и по указу о выдаче, требует выдать преступника, именующего себя бароном, для суда в Айронвейле! Тем, кто в крепости не повинен, обещана жизнь и неприкосновенность имущества! Срок — до рассвета!
Именем короны.
Тогда, во дворе у Геллерта, этот человек стоял с лицом цвета мокрой извести и молчал, потому что сказать ему было нечего. А теперь у него бумага.
Бумага, оказывается, страшнее меча. Меч надо держать самому, а бумагу за тебя подержат все остальные — и лекарь, который не поедет, и купец, который не привезёт, и мужик, который завтра решит, что с преступником ему не по пути.
Виталий стоял на стене, смотрел на бурую полосу над лесом и молчал так долго, что всадник внизу заёрзал в седле.
— Ответ будет? — крикнул он наконец, менее уверенно.
Ответ будет.
Ответ такой: я устал считать, кому что задолжал. Приезжайте и попробуйте забрать.