Но вслух он ничего не сказал. Просто повернулся и пошёл вниз, а Викель, стоявший рядом, крикнул за него — коротко, без затей:
— Ответ будет утром! У ворот!
Всадник развернул коня и ускакал в сторону бурой полосы, и она приняла его, как принимает вода.
Ночью крепость не спала — вся, целиком, впервые с того дня, как он сюда приехал.
Во дворе горели костры, и у костров сидели те, кто не был в дозоре: точили, чинили ремни, молчали. Радим ходил между ними с последней проверкой мешков — не с зерном теперь, с песком. Новая стряпуха кормила всех подряд, не спрашивая чинов, взваром и тем, что осталось от последнего забоя, и делала это молча, и никто с ней не заговаривал первым.
Виталий обошёл стену дважды, постоял у северного заворота, где с одной стороны камня пряталась пустота в две ладони толщиной, а с другой, под рогожей и палым слоем земли, ждала яма, и никому про это больше не сказал — только кивнул Викелю, который и так знал.
У ямы, привалившись к стене, сидел назначенный мужик с жаровней в ногах. Он не спал. Он вообще, кажется, не моргал.
Потом он остался на стене один, и делать до рассвета было нечего, а это, как выяснилось, самое опасное состояние из всех.
Земля, крепость, тридцать солдат, ополченцы, друиды, герб и печать. Ни одного из этих слов я год назад про себя не сказал бы даже в шутку.
И мне не страшно. Вот что странно.
Мне интересно. По-настоящему, как бывало на кафедре, когда задача наконец сходилась: я стою на своей стене, жду войско и думаю не про смерть, а про то, хватит ли напора в перемычке и не разнесёт ли скобу раньше срока.
А потом я про это вспоминаю — и всё гаснет.
Потому что это не моё. Не в смысле «отнимут». В смысле — не мой мир, не моя война, не мои люди. Я в это втянулся, как втягиваются в чужой спор в чужой компании: сперва неудобно молчать, потом неудобно уйти, а потом уже орёшь громче всех и не помнишь, с чего началось.
Возьмёт Кресвел Крорн — и что? Ну возьмёт. Проиграет Геллерт войну — ну проиграет. Тут триста лет до меня проигрывали войны, и трава как росла, так и росла.
Мне плевать. Стыдно, но плевать.
Не плевать мне ровно на одно — на то, что будет со мной.
Он положил ладони на мокрый холодный камень зубца и постоял так.
И вот тут никто ничего мне не скажет. Ни Викель, ни Хорн, ни Геллерт. Один старик в Солдаре, может быть, знает половину — и тот уехал на север рыться в старых бумагах. Хорн сообщил мне это между делом, как погоду, и я честно ответил, что мне это ничего не говорит.
Соврал. Не Хорну — себе. Во всём Воренне есть ровно одна старая бумага, которая могла бы меня заинтересовать, и старик поехал за ней.
Может, мне тут вообще нельзя умирать. Может, я подохну на этой стене — и всё, конец, никакого Кирова, никакой ванны, просто мясо на камнях, и кто-то потом не спросит моего имени, как я не спросил имени старика у ворот.
А может, наоборот. Может, только так отсюда и возвращаются, и вся эта история — очень длинный и очень подробный способ дойти до нужной двери.
И самое поганое: я не знаю, какого из двух ответов мне хотелось бы больше.
Внизу, у костров, кто-то засмеялся — коротко, устало, над чем-то своим, и смех сразу оборвался.
Куча дел. Куча людей. Стена, мешки, лебёдки, письма, имена, которых я так и не спросил.
Интересно — задачи. Жить — неинтересно.
Он поднялся к себе перед самым рассветом, вынул из кармана письмо, посмотрел на недописанную строчку и не сжёг его.
Просто убрал обратно, к жетонам, и пошёл вниз, потому что светлело.
До рассвета оставалось меньше часа. Это был весь срок, который у них был.
Глава 30 Брешь
Виталий
Ответ отвезли к воротам на рассвете — не письмом и не через герольда.
Ворота приоткрыли ровно настолько, чтобы в проёме стал виден один человек без меча в руке, и Виталий стоял в этом проёме и ждал, пока всадник с белой тряпкой подъедет ближе, чем ему было нужно, и разглядит лицо.
— Барон Кресвел спрашивает ответ.
— Он его видит, — сказал Виталий. — Я тут. Не прячусь и никого не выдам. Остальное передашь сам: хотите деревню — деревни нет, я её увёл. Хотите меня — попробуйте.
Второй раз за месяц говорю «попробуй» человеку с армией за спиной. Вырабатывается вредная привычка.
Всадник развернул коня молча, и ворота за спиной у Виталия закрыли так же тихо, как открыли.
Кресвел встал в двух полётах стрелы, широким полукругом, и с надвратной башни было видно всё: пехоту в центре, конных по флангам и две крытые телеги в глубине строя, вокруг которых оставили пустоту на десять шагов.