Виталий считал.
Их было много. Почти две сотни в центре, кавалерии около сорока по флангам, несколько человек у телег и сам барон Кресвел еще с десятком всадников охраны.
Строй качнулся. Пошёл.
Земля загудела — не сильно, ровно, тем низким гулом, каким гудит любая масса людей и коней, идущая разом. Виталий вспомнил гул из сна про поле и дальше вспоминать не стал.
— Ждём! — крикнул Викель вдоль стены. — Всем ждать слова! Никто раньше времени!
— Никто раньше времени! — повторили слева.
— Никто раньше! — повторили дальше.
Пехота пошла первой: две сотни, широким наметом, в единственный сухой подход от деревни — тот самый, что Виталий три дня разглядывал с дамбы, прикидывая нагрузки.
Он дождался, пока голова колонны дошла до сухого пня у обочины, выбранного заранее как метка.
— Пошёл! — крикнул он вниз, в кусты у ручья.
Мужик у перемычки выбил скобу одним ударом кувалды.
Секунду ничего не было.
Не сработало.
Три дня расчётов. Не сработало.
Заслонка подалась разом, и вода, копившаяся за дамбой, ушла вниз широким мутным языком.
Низина приняла её жадно.
Сухой подход поплыл — не мгновенно, но быстрее, чем успела сообразить голова колонны: передние ещё шли ровно, задние уже вязли, и строй разваливался на пятна. Люди барахтались. Люди поскальзывались и падали. Кто-то орал.
На стене закричали.
Работает.
Оно правда работает.
— Лучники! — заорал Викель. — По вязким! Бей по вязким!
Двенадцать луков со стены — это не залп, это ровный дурной стук по щитам и редкие крики внизу.
Кресвеловы стрелки били в ответ и били хорошо, но бойницы кастелян в своё время нарезал узкие, камня не пожалел, и стрелы уходили в камень. Один из его лучников всё-таки сел на корточки с древком в плече — сел и стал ругаться.
— Живой?
— Живой, барон. Обидно только.
Пехота замешкалась.
— Лебёдки! — крикнул Викель.
Брёвна и камни в мешковине пошли вниз не залпом, а вразнобой, каждый расчёт по своей цели, и там, где падало, строй проседал воронкой. С правого фланга подошли слишком близко, и оттуда полилось масло из жаровен. Запах дошёл до стены раньше криков.
У болотной стены поднялось вороньё.
Виталий обернулся на звук. Внизу, во дворе, двое друидов стояли лицом к стене, задрав головы, и один тянул руки вверх ладонями наружу, как тянут к печке.
Птицы шли с болота низко и густо, прошли над зубцами и упали на тех, кто вязнул. В строю внизу начали закрываться руками.
— Глаза выклюют, — сказал Викель почти с уважением. — Хорошая пакость.
Земля под передними пехотинцами шевельнулась, и из жижи полезли корни — тонкие, мокрые, живые. Обвивали самых медлительных и тянули в жижу попутно ломая кости.
Я уже видел что-то подобное, в Верендиле, в первую свою неделю. Тогда это было направлено в меня.
Хорошо, что теперь не в меня.
Лина поднялась на стену справа.
— Ты обещала быть внизу.
— Соврала, — сказала она и села на корточки за зубцом, не объясняя дальше.
Виталий смотрел, как она вытянула руку в щель между камнями. В ладони у неё ничего не было.
Внизу, у самой кромки воды, ольха тряхнула ветками разом.
Листья пошли низко и быстро, вдоль воды. Один из кресвеловых пехотинцев поднял щит на птиц и сел, зажимая горло. Второй уронил копьё и стал смотреть на своё запястье. Третьему подрезало под коленом, и он ушёл в жижу лицом.
— Далеко бьёшь, — сказал Виталий.
— Со двора не бью. Со двора я деревьев не вижу.
Значит, соврала не сегодня. Соврала девять дней назад, чтобы я не спорил.
Ладно. Спорить и правда было бы некогда.
Первая волна откатилась — не разбитая, остановленная.
Низина между стеной и деревней стала мутным полем с брошенными телами, барахтающимися людьми, которые вытаскивали друг друга за руки из жижи под редкими стрелами со стены.
На стене кричали в голос.
Виталий смотрел вниз и не чувствовал того, что, наверное, должен был.
Не радость. Считаю. Столько-то упало, столько-то ещё идёт. Арифметика, а не победа.
Викель стоял рядом, дышал тяжело, рукав у него обуглился где-то у жаровни. Он улыбался — Виталий видел это впервые за долгое время, а может и вовсе впервые.
— Вы, барон, хоть и чужак, — сказал Викель, не отрываясь от низины. — Но такой чужак мне нравится всё больше.