Затишье длилось час, и час этот оказался не отдыхом, а работой.
Раненых сносили вниз. Новая стряпуха вместе с деревенскими бабами кипятили воду у башни и рвали на полосы всё, что рвалось. Радим ходил между лежащими с дощечкой и считал.
— Масла на треть, барон, — сказал он.
— Уже?
— Жаровни жрут. И половину вы сами в яму слили.
— Слил.
— Я не в укор. Я чтоб вы знали.
— Знаю. Считай дальше.
Половину я слил в яму и буду сливать дальше, потому что яма мне ещё пригодится, а масло на стене кончится в любом случае.
У ворот стояли четверо стариков Торнео — ровно так же, как стояли всё утро. Ни один не сел.
— Как вы? Соскучились по битве? — спросил Виталий.
— А то, барон.
— Они пока перегруппировываются, сели бы отдохнули пока.
— Так мы к тому и привыкли, — сказал самый седой. — Сядешь, а потом вставать.
Виталий постоял рядом. Хотел спросить, как его зовут, и не спросил, потому что старик уже отвернулся к воротам.
Дальше, вдоль стены, толклась деревня: мужики с вилами, с топорами, с двумя копьями на десятерых. Один держал косу, насаженную стоймя, и держал он её как человек, который ещё вчера ею косил.
— Ты чего с косой?
— А чего мне ещё, барон.
— Неудобно наверное такой махать.
— Копья не хватило. Нормально и косой махать, своим если ноги не поотрубаю то будет хорошо — сказал мужик. — Тесно тут у нас.
Кто-то рядом хмыкнул.
— Как звать?
— Ждан.
— Ждан. Когда полезут, ты не маши, ты им ноги коси. Они в кольчугах, да ноги то открыты.
— Понял.
Вот так это выглядит на самом деле. Не строй и не стена щитов, а полтора десятка мужиков с сельским инвентарём, которые ждут, когда к ним в дом войдут.
Скотина в загоне у северного угла билась и орала — коровы, овцы, свиньи, куры в клетках, составленных одна на другую. Кони стояли спокойнее всех и жевали.
Из донжона тянуло дымом и детьми.
Виталий заглянул в лаз. Радим завесил его мокрой рогожей, как и обещал.
— Тихо там?
— Тихо, барон, — сказал кто-то из темноты. — Поют.
— Чего поют?
— Да чего попало. Лишь бы не молчать.
Он выпрямился и пошёл к лестнице, а на середине двора обернулся.
У колодца стоял человек в сером и смотрел на него.
Хорн.
Виталий моргнул. У колодца никого не было — стояла баба с ведром и таращилась на барона, который замер посреди двора и уставился в пустое место.
— Барон?
— Ничего, — сказал Виталий. — Показалось.
Показалось. Я не спал сутки, у меня в ушах гудит, и мне мерещится человек, который ходит там, где ему ходить нельзя.
Потом. Всё потом.
Он поднялся на стену и забыл.
Масла осталось треть, брёвна кончились, камни в мешковине кончились ещё раньше. Виталий стоял у зубца и смотрел на штабеля мешков с песком, сложенные вдоль стены на случай, если придётся укреплять кладку.
Смотрел долго.
— Викель.
— Ну.
— Сколько у нас котлов?
— Каких котлов?
— Любых. Больших. Плоских лучше.
Викель перестал жевать.
— Барон.
— Отвечай.
— Три котла, две сковороды с кухни, четыре жаровни на стене. Зачем?
— Песок, — сказал Виталий. — Калим песок. На жаровнях, в котлах, где угодно. Докрасна не надо, надо чтоб рука не держала.
Викель посмотрел на мешки, потом на него.
— И сыпать сверху.
— И сыпать сверху.
— Масло стекает по доспеху, — сказал Викель медленно. — А песок?
— А песок не стекает.
Викель постоял, сплюнул и пошёл к лестнице.
— Бабы! — заорал он на весь двор. — Котлы наверх! Все! И сковороды тащите, и жаровни, и не спрашивайте зачем!
Кресвел перестроился быстрее, чем Виталий ждал.
Плохой знак. Паникующий враг перестраивается медленно, а этот перестроился как человек, у которого ещё есть запас.
Вторая волна пошла не в лоб, а по краю низины, где земля ещё держала, и с ней шли не всадники.
Двое в тёмном, чуть позади пехотного клина, шли не так, как ходят люди, которым надо дойти живыми.
Викель узнал раньше него.
— Маги.
— Уверен?
— Барон. — Викель уже разматывал ремень на предплечье. — Держите ворота. Это моё.
— Викель.
— Не спорьте.
Он пошёл к северной части стены сам, без приказа, туда, где сходились два расчёта лебёдок и откуда было видно лучше всего, и Виталий издалека увидел, как он встал у зубца и расставил ноги широко.
Так становятся не в оборону. Так становятся на дуэль.