— Резерв к пролому! — крикнул Викель, хромая вдоль стены. — Друиды к пролому!
Двое друидов уже стояли там. Кто-то из полезших через огонь вышел с той стороны, весь чёрный, и не дошёл двух шагов.
Огонь в яме начал оседать, и оседал он быстрее, чем Виталий рассчитывал, потому что сверху на него навалили телами, а тела гасят.
И через эту чёрную дымящуюся горловину снова пошли.
Всё. Козыри кончились. Масло на дне, брёвна кончились, песок ещё калится, но песок сверху, а они уже внутри.
Он смотрел в пролом и на дым, который шёл оттуда густо, вверх и наружу, потому что тяга там была как в трубе.
Тяга. Труба. Замкнутое место, дым и тяга.
Мельницы взрываются. Элеваторы взрываются. Каждый год кто-нибудь взрывается, и на инструктаже про это рассказывают так скучно, что никто не слушает.
Горит не мука. Горит пыль.
— Мешки муки! — заорал Виталий вниз. — Три мешка! К пролому! Бегом!
Внизу никто не побежал.
— Барон, — сказал Радим, задрав голову. — Мука.
— Три мешка!
— Мукой людей кормят.
— Радим. — Виталий уже шёл по стене, потом по лестнице, через две ступени, с мечом в опущенной руке. — Через час кормить будет некого. Три мешка. Хрен старый.
Радим постоял секунду, повернулся и заорал на своих так же, как орал на баб с курами, — устало и без сомнений.
Мешки притащили четверо; один был надорван и сыпал по дороге.
— Не в огонь, — сказал Виталий. — Не в огонь, слышите. Через огонь, с размаху, чтоб пылило.
— Чего?
— Чтоб пыль стояла столбом. Не куча — облако. Понял?
— Понял, барон, — сказал мужик, который явно не понял.
— Викель!
Викель уже был рядом: хромал, держался за бок, рукав до плеча сгорел вместе с рубахой.
— Слышал?
— Слышал. Не понял.
— Дай им высыпать, потом искру. Зажигай изнутри, в самое облако, не в стену.
— Барон, там мои двое стоят.
— Убирай своих двоих.
Викель посмотрел на него секунду.
— Назад! — рявкнул он. — От пролома все назад! Ложись!
Мужики размахнулись мешками. Первый сыпанул слабо. Второй понял и сыпанул как надо — снизу вверх, веером, и белая пыль встала в каменном горле стеной, смешалась с дымом и пошла клубом внутрь и наружу разом. Третий мешок ушёл туда же.
В проломе кто-то закашлялся. Кто-то заорал по-своему, коротко и зло.
Викель поднял руку.
Хлопок был не такой, какого Виталий ждал: не грохот, а тугой, короткий, толстый звук, будто кто-то захлопнул огромную дверь прямо у него в голове.
Из пролома выбило наружу белым и рыжим, Виталия толкнуло в грудь тёплым, лицо припекло и он сел. С надвратной башни посыпалась пыль.
Потом стало тихо, и в этой тишине кто-то один сказал сверху, со стены:
— Мать твою.
Виталий поднялся, подошёл на десять шагов и посмотрел.
Считать там было нечего: кто лежал, тот лежал, а снаружи, за проломом, орали и не подходили.
Полтора десятка. Может, больше. И столько же тех, кто ещё пару дней будет орать, а потом замолчит.
Охренеть.
Викель встал рядом и вытер лицо ладонью. Ладонь стала чёрная.
— Что это было, барон?
— Пыль.
— Пыль.
— Мука мелкая. В воздухе она не мука, а порох. Только слабый.
Викель посмотрел на пролом, пожевал и ничего не сказал.
— Тащите всё, что горит, — сказал Виталий. — Хлам, доски, солому, ветошь, старые рогожи. В пролом. Заваливать до верху.
— Мы своих там не вытащим.
— Мы своих там уже не вытащим.
Викель не спорил.
Тащили всё: разломанный ларь, две скамьи, сено, которое лежало отдельно для коней. Радим принёс сам и первым. Сверху вылили остатки масла, загустив его салом и тем, чем мажут ступицы, чтобы не стекало и горело долго, и подожгли снаружи внутрь, чтоб тянуло из крепости.
К этому времени пролом уже не был проломом. Он был печью с одной открытой стороной, и открытая сторона смотрела на Кресвела.
Вот теперь идите. У вас там дыра в моей стене, я вам её оставил.
Только она горит и будет гореть до ночи.
Он ошибся не в проломе. Он ошибся в том, что стянул к пролому всех.
Пока крепость смотрела на север, лестницы встали в шести местах вдоль восточной стены, а лучников там осталось четверо.
Потом трое.
Потом двор начал наполняться.
Виталий увидел это, когда с зубца во двор спрыгнул человек в кресвеловой накидке и приземлился в четырёх шагах от бабы с ведром.