Виталий рванулся. Путы впились сильнее, пережимая суставы через ткань.
Магия. Против этого самбо не работает. Нельзя взять на захват то, чего не видишь. Нельзя бросить через бедро колдуна.
Меч в руке ловца был огромным. Настоящим. Виталий видел зазубрины на острие и полосу старой бурой крови у гарды.
Лина лежала в трёх шагах. Повернула к нему бледное лицо — в глазах не страх, злая сосредоточенность.
— Листва! — прохрипела она, вытягивая пальцы к кусту дикой смородины.
Воздух вокруг неё закружился маленьким яростным вихрем. Десяток жёстких листьев сорвался с веток, обратившись в парящие бритвы, — с сухим шуршащим треском они прошлись по её ногам, перерубив невидимую удавку. Лина кувыркнулась назад в папоротник — и исчезла. Растворилась в зелени.
Ушла.
Мысль была злая, обжигающая.
Старший стоял над ним, занося клинок.
— Не дёргайся, приблуда. Живьём возьмём.
Папоротник за его спиной взорвался.
Из зелени вылетела угольно-чёрная тень — огромная, беззвучная. Пантера. Широкая, как хорошая лошадь, с матовой шкурой, которая впитывала остатки света. Секунда — и живой снаряд врезался ловчему в спину. Короткий хриплый вскрик, хруст. Тело рухнуло на Виталия, придавило, обдало запахом пота и горячей крови — она хлынула из разорванной шеи толчками, в такт затихающему сердцу.
Виталий вывернулся из-под тяжёлого тела. Рука сама нашла рукоять выроненного меча — тяжёлый, баланс дурацкий, но сталь острая.
Из малинника выскочил маг — тот самый, что получил веткой по зубам. Лицо перекошено, из разбитого рта течёт кровь. Увидел пантеру, заорал. Раздул ладонь, синий костёр в кулаке — и направил кошке в морду.
Пантера прыгнула. Маг оказался быстрым — струя пламени лизнула воздух в сантиметрах от кошачьих ушей. Пантера в воздухе извернулась, покатилась по мху, сбивая огонь со шкуры. Маг уже заносил вторую руку.
Виталий не думал.
Он не умел фехтовать. Он умел одно: заходить в чужое пространство и вкладывать в это всё тело. Тренировки в зале — пятки, бёдра, плечо, вес; ежедневно одно и то же, до тошноты, до автоматизма. Тело и сделало это само, только вместо захвата в руках оказалась сталь.
Три шага, короткий, некрасивый выпад от плеча — и вес, весь, до последнего килограмма, в остриё.
В книгах голову сносят одним ударом. На деле сталь встретила сопротивление: жилы, хрящи, позвонки. Голову отсечь не вышло. Меч завяз где-то на середине горла с глухим чавкающим звуком, и Виталий по инерции въехал в мага плечом, как въезжал в манекен на отработке, и они повалились вместе.
Но этого хватило.
Маг захлебнулся собственным криком. Кровь — тёмная, почти чёрная в сумерках — хлынула Виталию на руки, на рубаху, на лицо. Горячая, солёная. Парень упал навзничь и затих.
В лесу стало тихо.
Только пантера тяжело дышала в трёх шагах.
Виталий стоял на коленях. Пальцы мёртвой хваткой держали рукоять. Внутри всё звенело — та самая эйфория выжившего, чистый адреналин, сердце колотилось о рёбра так, что отдавало в уши. Он был жив.
Пантера сделала шаг к нему.
Жёлтые немигающие глаза смотрели прямо в его окровавленное лицо. Виталий медленно опустил меч. Руки ходили ходуном, страх никуда не делся: он понимал, что если кошка бросится — не успеет даже замахнуться. Но что-то шептало внутри: стой. Не двигайся. Не провоцируй.
Контуры чёрной шкуры поплыли.
Воздух вокруг кошки задрожал, заискрился зеленоватым. Чёрная шерсть стремительно втягивалась, обнажая бледную человеческую кожу. Лапы вытянулись в длинные ноги, спина выпрямилась, по плечам рассыпались тёмные спутанные волосы.
На коленях перед ним сидела Лина. Голая.
Она тяжело дышала. На плече и на животе — алые брызги чужой крови, и это её, кажется, вообще не волновало. Потянулась, как потягивается кошка после сна, и отвела волосы назад, открывая шею.
Виталий застыл.
Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнул о корень.
Голова шла кругом от запаха крови и пережитого — и тело, ничего не спросив, откликнулось само. Не на неё даже. На то, что он ещё дышит.
Лина заметила. Взгляд скользнул вниз и обратно. На губах появилась лёгкая усмешка — понимающая, без насмешки.
— Силён ты рубить, приблуда, — тихо сказала она, утирая кровь со щеки. — Всю рубаху изгваздал.
— Ты… — голос сорвался. — Голая.
— Знаю. — Она чуть приподняла бровь, как объясняют очевидное. — Одежда при перекиде рвётся. Только добро переводить. Мы, лесные, к этому привычные. — Пауза. — Я тебя на поляне тоже голым видела. Чего глаза прячешь?