— Это всё? — спросила Майза.
Эда шагнула вперёд и повела рукой.
Путы на горле Ленца лопнули. Он упал на колени и задышал.
В комнате стало тихо.
Римма смотрела на свою служанку. Бренн смотрел на свою служанку. Гвардейцы смотрели на свою служанку.
Ленц не смотрел. Ленц вытирал рот и поднимался, и на лице у него было только одно — что он опоздал на полсекунды и что это его вина.
Он не удивился.
Он единственный не удивился.
— Ну наконец-то, — сказала Майза. — Столько лет. Столько лет ты возила ей тазы, и я ни разу тебя не поймала. Хорошая работа, девочка.
— Уведи её, — сказала Эда Бренну. Своим голосом. Тем самым, каким уговаривала есть в детстве.
— Живой или мёртвой, — сказала Майза магам. — Остальных в расход.
Дальше Римма помнила кусками.
Двое магов ударили огнём разом. Огонь пошёл не струёй — простынёй, до стен. Ленц выбросил руки, и над Риммой встало прозрачное. Стало жарко. Потом жарче. Потом жар отодвинулся.
Эда вышла вперёд под самое пламя.
Она подняла ладони, и огонь встал перед ними стеной, и стена начала гнуться. Струи били в невидимое и рикошетили — вниз, в половицы, вверх, в балки. Пахнуло горелой шерстью от ковра.
Эда свела руки — так черпают из бочки, — и невидимое выгнулось внутрь.
Огонь пошёл обратно.
Один маг успел уйти в сторону. Второй не успел. На нём вспыхнула одежда, потом волосы, потом он закричал и упал, и покатился по полу, сбивая пламя.
Эда топнула.
Половица рядом с ним встала на ребро — просто встала, как крышка сундука. Маг перекатился ещё раз и лёг головой в открытое.
— Так, — сказала Эда.
Доска упала на место.
Римма отвернулась. Звук она всё равно услышала.
Эда топнула второй раз, и по полу пошла волна. Доски встали дыбом одна за другой, дошли до чужих и взялись за них, как сухие руки: за щиколотки, за колени, поволокли вниз. Майза качнулась. Маг рядом с ней ушёл в пол по бедро.
Ленц развёл руки, и над ладонями у него закрутились два диска — тонких, с рваным краем, гудящих.
Он бросил.
Первый диск снял голову тому, кто застрял в полу. Второй вошёл в защиту Майзы и рассыпался в ней, как ком снега о стену.
Майза чиркнула воздух пальцами.
Эду швырнуло назад. Она сбила Ленца, оба покатились к стене, и пока они барахтались, чужие выбрались из пола.
— Вперёд! — крикнул Бренн.
Гвардейцы пошли в клинки.
Они шли, как ходят люди, которые всё понимают: молча, пригнувшись, вразнобой, чтобы не собрать всех одним ударом. У двоих на клинках горело — та слабая огненная кромка, которой учат в дружинах и над которой в ордене смеются. Один достал. Римма увидела, как маг в сером отшатнулся, и на плече у него разошлось серое, и под серым было красное.
Больше никто не достал.
Маг сбивал их толчками воздуха, по одному, коротко, экономно. Майза не сбивала вовсе. Она ловила огонь с их клинков и гасила, и Римма видела, как гаснет кромка на лезвии у смуглого гвардейца, и как смуглый смотрит на своё погасшее лезвие тот последний миг, который у него оставался.
Потом Майза чиркнула пальцами по воздуху — резко, наотмашь.
Трое упали разом. Они схватились за лица. У всех троих изо рта пошла тёмная кровь.
Эда охнула и осела на колено. По боку у неё расползалось кровавое пятно.
— Уходим, — сказала она.
— Куда? — спросил Бренн.
— В окно.
Она даже не встала. Она сделала кистью так, будто отбрасывала со стола крошки, и наружная стена лопнула.
Кусок её — плита в две сажени, с известью, с обрывком гобелена — вышел наружу целиком и лёг плашмя. И не упал. Он завис за проломом, над двором, над темнотой, и покачивался, как лодка у мостка.
— На неё, — сказала Эда.
Римма прыгнула первой, потому что её толкнули.
Плита качнулась под ногами. Эда влезла следом, на четвереньках, и не поднялась. Ленц перебрался сам. Бренн шагнул последним, и когда он шагал, Майза бросила ему в спину петлю, и Эда отмахнулась от петли, не глядя, как отмахиваются от осы.
— Держитесь.
Плита пошла вниз.
Это не был полёт. Это было падение, которому не давали упасть — Римма лежала ничком, вцепившись в край, и видела, как двор идёт на неё, и как разбегаются с дороги люди, и как близко уже брусчатка. Ленц накинул на всех прозрачное. Эда, лёжа, вывернула руку назад — туда, к пролому, — и в проломе кто-то закричал.
Приземлились жёстко.
Плита ударилась углом, встала на ребро и сбросила их. Римму отшвырнуло на два шага. В груди щёлкнуло — тонко, отдельно от остальной боли, и дышать сразу стало можно только наполовину.