Ребро.
Она поднялась. Все поднялись. Ленц хромал, Эда шла, зажимая бок, Бренн потерял где-то шлем и не заметил.
— К конюшням, — сказал Бренн. — Переулками.
Город не работал.
Кареты без лошадей стояли посреди улиц, брошенные. Фонари на набережной не горели ни один. Клеть на стене замерла на полпути, и в клети кто-то был, и Римма увидела это и пошла дальше, потому что стоять было нельзя.
За их спинами, во дворе крепости, люди Торнео всё ещё дрались с людьми без гербов.
Эда и Ленц говорили на бегу.
— Двое сзади, через квартал.
— Вижу.
— Твой правый.
— Взял.
Они говорили коротко, ровно, не глядя друг на друга, как говорят люди, которые работали вместе много раз. Римма бежала между ними, зажимая бок, и слушала, и понимала, что не знает ни одного из них.
Столько лет. Тазы, полотенца, «всё обойдётся».
И ни одного дня, когда бы она не знала, где я.
Конюшни горели.
Они увидели это издалека — не пожар, а свет над крышами, ровный, деловой, — и Бренн остановился и постоял секунду.
— Пешком, — сказал он. — Малые ворота, мост, и вдоль реки. К утру будем у переправы.
— До замка пешком далеко, — сказала Римма.
— Значит, будем идти долго.
Мост она узнала раньше, чем добежала.
Серый камень. Чёрная вода. Город на том берегу горел не ярко, тускло, пятнами.
Я тут была.
Я тут уже стояла.
Ворон на перилах не было. Всё остальное было.
Их догнали в двадцати шагах от моста.
Из бокового переулка ударило, и Бренна сняло с ног, и вокруг него сомкнулись силки — не верёвка, что-то светящееся, тонкое, стянувшееся сразу и до кости. Он упал на колено. Попробовал встать. Силки затянулись туже.
— Уходите, — сказал он.
— Нет.
— Госпожа.
— Нет!
Он повернул к ней голову. Из переулка выходили люди — четверо, шестеро.
— Это приказ, — сказал Бренн.
— Ты мне не можешь приказывать.
— Могу. Один раз. — Он посмотрел мимо неё. — Уводите госпожу. Оба. За мост и вдоль воды.
Эда взяла Римму за локоть.
Римма упёрлась. Эда потянула, и рёбра отозвались так, что в глазах потемнело, и она сделала первый шаг сама, чтобы не сделали за неё.
Она не обернулась.
Она бежала по мосту, и держалась за бок, и ревела — некрасиво, взахлёб, глотая, — и ревела не потому, что было страшно, а потому, что уже знала. Он не догонит. Он не выйдет из переулка через минуту, отряхиваясь и ворча. Не бывает такого.
Три недели он стоял в кольчуге под её дверью, и она ни разу не спросила, когда он спит.
За мостом была стена и малые ворота. Ворота были открыты. Никто их не держал.
Они вышли из города в поле.
Поле лежало ровное, серое, скошенное. Пахло травой и рекой. Стена осталась за спиной, и над стеной стояло зарево, а впереди было темно и пусто до самой опушки.
Они прошли шагов триста.
— Стоять, — сказала Майза.
Она шла от ворот, и с ней восемь человек, и все восемь шли ровным шагом, не запыхавшись.
Эда развернулась и ударила первой.
Волна пошла по стерне, поднимая землю. Двое упали. Ленц бросил диск. Диск ушёл в сторону и растаял.
Потом стало быстро.
Римму сбило с ног ударом, которого она не увидела. Она упала на бок, на сломанное ребро, и мир на секунду выключился. Когда включился, Эда лежала в трёх шагах, и вокруг неё воздух был плотный, и Эда не могла поднять голову. Ленц стоял на коленях. Его гнуло к земле — медленно, ровно, как гнёт борца сильнейший борец.
— Этих двоих убрать, — сказала Майза. — Девчонку взять живой. Целой. Аккуратно.
Ленц захрипел.
Римма услышала, как у него в груди что-то подалось. Не сломалось — подалось, с мокрым звуком. Эда выгнулась дугой и не закричала, и от того, что она не закричала, стало ясно, что у неё уже нет воздуха на крик.
Римма поползла к ней.
Её не держали. Её вообще не трогали — она была целая, аккуратная, нужная, и ей позволяли ползти.
Она посмотрела на свою ладонь.
Повязка сползла. Рана лежала поперёк, открытая, и из неё шла кровь — свободно, легко, безо всякого зова, как шла всегда, когда не звали.
Ну.
Ну давай.
Она потянулась к тому месту внутри, куда тянулась двадцать шесть раз в звенящем зале. Место было на месте. Кровь была на месте. Между ними ничего не было — ни моста, ни верёвки, ни двери.
Пожалуйста.
Ленц перестал хрипеть.
И тогда её отпустило.
Не сила отпустила — она сама. Что-то в ней сорвалось с крючка, и Римма перестала звать, и просто закричала, стоя на четвереньках в мокрой стерне, и кровь пошла с ладони вверх.