Виталий сглотнул сухую слюну. Между ними проскочило что-то — осязаемое, как воздух перед грозой.
И в этот момент накрыло.
Эйфория схлынула — и под ней оказалось то, что она прикрывала. Его затрясло, крупно, резко. Виталий посмотрел на свои ладони. Они были чёрными от чужой крови. Той самой, которая минуту назад текла в жилах парня, лежавшего сейчас с разворочённым горлом во мху.
Он убил человека. Не в кино, не в игре — по-настоящему, своими руками, чувствуя, как сталь вязнет в живом. Этот парень — злой, страшный, наводивший на него огонь — секунду назад дышал. У него было горло. Артерия. Позвонки. Теперь всё это, мокрое и разорванное, лежало в метре от Виталия в прелой листве.
Тошнота поднялась снизу, острая и настоящая.
— Твою мать, — прошептал он, оседая спиной на ствол. — Я же ему… горло… насквозь.
Лина посерьёзнела мгновенно. Кошачьей пластикой переставила колени, придвинулась вплотную — не стесняясь наготы — и положила тёплые ладони ему на трясущиеся щёки. От её рук пахло живым теплом, и этот запах перебил кровь.
— Тихо. Дыши, Виталий. — Голос стал другим, мягким, воркующим: так успокаивают испуганного зверя. — Твоя правда была. Не ты его — так он тебя. Ты выжил. Дыши.
— Он всё равно человек, — выдавил Виталий.
— Человек, — согласилась Лина. — Злободанов пёс. Он знал, на что шёл, когда надел эти тряпки и сунулся в наш лес. — Пауза. — Первый раз всегда так. Потом не проходит. Просто привыкаешь.
Виталий зажмурился. Ладони её были тёплыми. Дрожь понемногу утихала, оставляя после себя свинцовую усталость.
— Почему они здесь? — спросил он, не открывая глаз. — В лесу.
Лина помолчала. Убрала руки, поднялась. Прямая, белая на фоне тёмного леса.
— Может, они за тобой пришли, — сказала она. — Раньше в Верендил не совались. Раз они здесь — значит, что-то случилось. Надо идти. Прямо сейчас.
Виталий открыл глаза. Посмотрел на неё. На мертвецов в мху. На меч у своих ног.
Поднял меч.
Он никогда не держал в руках ничего тяжелее разводного ключа. Меч был неудобный, тяжёлый, с дурацким балансом. Но кровь на нём была настоящая, и это делало его очень конкретной вещью в очень конкретном мире. Виталий провёл ладонью по клинку — и почувствовал жжение. Сначала лёгкое, потом сильнее: руку тянуло к стали, будто магнитом. Он отдёрнул ладонь.
Показалось.
— Одежду твою где искать? — спросил он.
— В кустах оставила, когда перекидывалась. Рядом.
— Тогда иди одевайся. — Он встал. Ноги держали. — А то мне сложно думать, когда ты так стоишь.
Лина посмотрела на него — и во взгляде мелькнуло что-то, что он не успел прочитать. Потом развернулась и пошла в кусты.
Виталий остался стоять над телами в вечернем лесу. Внутри было пусто и тяжело — как бывает после очень плохого сна, который оказался правдой.
Он подобрал плащ, вытер лицо. Кровь размазалась, но не ушла.
Ну вот. Теперь понятнее, во что я вляпался.
Из кустов вышла Лина — уже одетая. Бросила на него быстрый взгляд. Кивнула в сторону от трупов.
— Идём.
И они пошли.
Глава 4. Правила хорошего тона
Виталий
Эшкорн встретил их запахом дыма и тревогой.
Не той тихой деревенской тревогой, которая бывает, когда корова захромала или сосед не вернулся с поля. Другой. Люди стояли группами, говорили вполголоса, дети не бегали. У колодца двое друидов в дорожных плащах о чём-то коротко переговаривались с Маррой, и та слушала, не отрывая взгляда от дороги, откуда пришли Виталий с Линой.
Он понял, что это и есть Марра, раньше, чем ему сказали. Одета она была как все здесь, в тряпьё, но держалась иначе: прямая спина, плавные движения, лицо человека, которого в этой деревне не переспоришь. Она напомнила ему учительницу физкультуры из школы — немолодую, статную, из тех, при ком старшие пацаны переставали ржать.
Марра увидела их, кивнула своим и шагнула навстречу.
Остановилась. Посмотрела — не как смотрят на незнакомца, а как смотрят на что-то неожиданное в давно знакомом месте. Быстро, оценивающе, с той особой внимательностью, какая бывает у людей, знающих больше, чем говорят.
— Нашла, — сказала она Лине. Не вопросом.
— Нашла, — подтвердила та.
— Крепкий. — Марра обошла Виталия медленно, как обходят лошадь на ярмарке. Он позволил: отчасти потому, что устал спорить с непонятным, отчасти потому, что в деревне было человек тридцать и все они смотрели в его сторону. — Цел?