— Но одно вы понять обязаны, — сказал Бренн. — Здесь вы свободны, но вы не дворянин. Даже не рыцарь. Титул может даровать маркграф, герцог или король. Прав у вас пока нет никаких. Пока маркграф не решит, что с вами делать, вы гость. Ведите себя соответственно. Эда объяснит, что вам можно.
— А есть другие варианты? — спросил Виталий.
Он подумал о том, что они все с оружием и с магией. И если они решат, что он бесправный крестьянин, то суровая крестьянская доля ему не подойдёт: голод, вонючая похлёбка, сон на полу в землянке, безропотное подчинение — или порка от какого-нибудь фэнтезийного дурака.
Интересно, долго ли ехать до этого маркграфа и что он за человек. Если типичный высокомерный хер с горы — лучше бы мне остаться здесь. Только что-то мне подсказывает, что не позволят. Сейчас они в шоке. А как поймут, что толку с меня ноль и я умею только валять на ковре таких же, как я, — посмотрят по-другому.
— Нет, — сказала Римма. — Но что-то мне подсказывает, что архимаг потребует вас для осмотра.
— Хорошо, миледи. Я в вашей власти. — Виталий выдал всем слабую улыбку.
— Госпожа! — очередной раз поправил Бренн.
— Тогда едем. — Она встала. — Бренн, выезжаем на рассвете.
— Слушаю, госпожа.
Ночь в Эшкорне была короткой — летом светает рано, выспаться не выйдет.
Эда шла рядом с ним, исполняя приказ Бренна. Виталий спросил, нельзя ли это отложить; она ответила, что приказ есть приказ. Лина шла с другой стороны, и ей одной было весело: улыбалась, слушала ночь, дышала прохладой.
Ещё бы. Кошки любят гулять по ночам.
Виталия устроили в маленькой глиняной избушке, размером не больше бани, — чистой, с соломенным тюфяком и кувшином воды. Лина попрощалась и растворилась в темноте, а Эда начала объяснять, как ему следует себя вести.
Большинство он знал и так. Всё сводилось к одному: лебезить, угождать и ни в коем случае никого не обидеть. Иначе дуэль или суд маркграфа. Это если его наделят титулом. А если он останется простолюдином — могут и повесить.
Не знаешь титула и обращения — говори всем «господин» и «госпожа». Не делай замечаний, не перечь. Получишь титул — не позволяй себя оскорблять и требуй извинений: словом или кровью. Но только если обидчик не выше тебя.
Стандартная феодальная лестница. Значит, надо, чтобы меня сделали хотя бы бароном; в рыцари я не гожусь. Интересно, во взрослом возрасте можно научиться драться мечом?
Эда закончила урок и ушла. Рыцари, дежурившие у избушки, проводили её сальной шуткой.
Виталий стянул чужую одежду, помылся как смог, отскрёб чужую кровь — насколько это вообще возможно без мыла и без света. При луне рубаха казалась просто тёмной. Потом надоело тереть. Он лёг и уставился в потолок.
Тело требовало сна. Голова не давала.
Итого. Я в другом мире. Меня призвала молодая девчонка, которая сама не знала, что делает. Я её фамильяр — что бы это ни значило. Приказывать мне она, теоретически, может. Как вернуться домой — неизвестно, и можно ли вообще — тоже. Тело моё плавает в ванне в Кирове. Живое, надеюсь. Областные через две недели отменяются.
С другой стороны — живой. Пока это работает как аргумент.
За стеной тихо переговаривалась стража. Потом замолчала. Потом где-то в лесу коротко и высоко крикнула птица.
Виталий лежал, слушал, как стучит в ушах собственный пульс. Напряжение дня не уходило — навалилось тяжёлым, тягучим комом и требовало выхода.
Тихо скрипнула дверь.
В избушку скользнула гибкая тень. Лина.
— А приблуда-то мёдом намазан, гляди-ка, — донёсся с улицы приглушённый смешок стражника. — Эй, приблуда! Силы побереги!
Смех стих. Осталась ночная тишина.
Лина не ответила им. Подошла к тюфяку бесшумно, остановилась в полосе лунного света и посмотрела на него сверху вниз. Потом одним движением скинула халат и переступила через него, как переступают через порог.
Виталий перестал дышать.
Она была вся из работы и леса: сухая, крепкая, с царапинами на голенях и полосой чужой засохшей крови у ключицы, которую так и не смыла. Ни капли стыда, ни капли жеманства. Она смотрела на него так же, как смотрела днём, — прямо и спокойно.
Он потянулся к ней раньше, чем успел решить, надо ли.