Одного из своих Виталий разглядел плохо. Тот пропустил удар снизу, под край кирасы, качнулся, но устоял и достал того, кто ударил. Потом отступил к стене и сел, упершись мечом в землю.
Справляются, черти.
За спиной, в зале, что-то сухо зашуршало.
Торговка под столом закричала — тонко, захлёбываясь. По залу потянуло едким. Виталий обернулся и закашлялся: из щелей в полу и из-под кухонной двери шёл густой серый дым. Харчевню подожгли снизу, через подпол.
— Бренн, горим! — крикнул он и кинулся к столу, под которым копошилась пара.
Боковым зрением поймал движение.
Двое в плащах больше не смотрели в окно. Они возились с хозяином у стойки. Виталий встал на полушаге. Бандиты лезли на кухню — к колодам, где торчали ножи и топоры для мяса. Толстый трактирщик отбивался, орал, хватал их за одежду. Один зашёл ему за спину и заломил руки, второй коротко и часто, как швейной машинкой, всадил ему длинное лезвие в живот и в грудь. Трактирщик булькнул и повалился на доски.
Оба разом повернули головы к Виталию и пошли на него.
По лестнице, кашляя и прикрываясь щитом, спускался Бренн. За ним, держась за его пояс, шла Римма — лицо у неё было острое и белое, и в глазах не было ни слезинки. Замыкала Эда — с мокрой тряпкой у лица, выглядывая из-за плеча Бренна. Дым выедал глаза, зал уходил в серую муть.
Один бандит с коротким рыком бросился на Виталия, второй пошёл наперерез Бренну.
Виталий махнул мечом наотмашь — и только в замахе понял, насколько эта штука неуклюже двигается в его руках. Клинок потянул руку вниз, удар получился медленный и косой. Бандит даже не стал уходить далеко: поднырнул, оказался у него за левым плечом и часто, поршнево, начал бить ножом в живот. Раз, два, три.
Боль была. Глухая, сильная, но терпимая — будто несколько раз крепко ткнули тупым пальцем.
Виталий попробовал развернуться и ударить снова, но враг уже потерял к нему интерес. Он метнулся мимо — к Римме, которая на секунду вышла из-за спины отбивавшегося Бренна.
Два шага, и он был рядом с ней. Ударил с замахом, в живот.
Эда дёрнула госпожу назад и завизжала. Римма охнула — коротко, надсадно, — но не упала, а вцепилась ему в обшлага плаща.
На эту долю секунды бандит замер. Виталий вложил в замах весь вес, всю злость и весь свой страх и рубанул сверху вниз, как колют дрова.
Клинок вошёл в плечо с влажным хрустом и развалил человека почти до рёбер. Тот обмяк. Меч застрял в костях намертво, и Виталий, сколько ни дёргал, вытащить его не смог.
Рядом рычал Бренн. Второй уходил от его замахов ужом, но старик поймал ритм и достал его поперёк груди — глубоко, страшно. Бандита шатнуло, из раны плеснуло. И перед тем как упасть, он нашёл в себе последнюю прыть: вырвал застрявший меч из тела своего же товарища, крутанул его в воздухе и направил остриё Римме в лицо.
Виталий среагировал раньше, чем успел испугаться. Прыгнул и подставил под клинок голую руку.
Сейчас он пройдёт сквозь меня, как через масло, отрубит руку к хренам и всё равно её достанет.
Он зажмурился.
Зашипело. Руку обожгло — вывернуло изнутри, от кости к коже.
Бренн в этот момент дотянул своё: пронзил врага насквозь и с выдохом рванул клинок вверх, вспоров его от живота до горла. Тело упало на разгорающиеся половицы.
Виталий стоял с закрытыми глазами, и в голове у него почему-то крутился знакомый с района.
Тот работал охранником в круглосуточном. Ночью зашёл торчок, сунул под куртку бутылку виски и пачку замороженных креветок. Охранник кинулся его крутить, завязалась возня. Наркоша быстро-быстро бил его кулаком в живот — и охраннику казалось, что бьёт слабо, даже не больно, как дурачатся. Потом стало мокро и горячо в штанах. Он отпустил торчка, тот убежал, а он сел на пол с десятком ножевых и смотрел на свои кишки, пока ехала скорая.
Тот выжил. В Кирове были операционная, антибиотики и хирург. А здесь вся медицина — приложить подорожник и ждать.
Он открыл глаза.
Римма тянулась к нему, тяжело дыша, прижимая ладонь к боку. Бренн уже тащил её к выходу. Эда смотрела на Виталия, она выглядела очень удивленной. Под столом всё ещё выли торговцы. Зал наполовину заполнило чёрным, дышать было нечем.
Виталий провёл рукой по животу, ожидая нащупать липкое и горячее.
Ладонь осталась сухой.
Он разодрал рубаху. Ткань висела лоскутами, в прорехи была видна его собственная кожа. Ни одного пореза. Только красноватые пятна, как от щипков.