Рука.
Он поднял левую. Кожа целая, только зудит от внутреннего жара. Он пошарил глазами по полу, нашёл брошенный меч и обомлел: та часть клинка, которая должна была перерубить ему кость, оплыла круглой каплей. Как замороженное масло, которое с размаху приложили к раскалённой сковороде.
Лёгкие уже рвало кашлем. Он встал на карачки и пополз к выходу, волоча за собой чужие ножны. Обернулся, махнул рукой торговцам под столом — те его не видели и не слышали, они обнимались и кричали. Виталий хотел вернуться. Страх задохнуться в этой коробке оказался сильнее. Он рванулся вперёд и вывалился через порог наружу.
Во дворе всё уже кончилось.
Рыцари обходили тела, переворачивая их носками сапог. Тел было меньше, чем нападавших: когда во дворе полегла половина, остальные ушли в темноту, за огороды, и никто за ними не побежал. Сорна усаживали на лошадь — бок ему перетянули на скорую руку, и он держался за луку обеими руками, серый лицом. Второй латник, обожжённый при выходе, ругался вполголоса и баюкал руку. Один из жеребцов поймал головню, взбесился, ударился о заборный кол и сломал ногу; Дарик зарубил его тут же, одним ударом, и отошёл, вытирая клинок.
Харчевня за спиной горела целиком, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Лошади у коновязи дёргались и пятились от жара.
— Уходим. Пока на пожар не пришли другие, — сказал Бренн, вытирая меч о тряпку.
Куда уходить, было отдельным вопросом. Впереди бунт и заваленный тракт. Позади карвестская земля, которая теперь считалась враждебной. Кому здесь можно верить, не знал никто.
— Пойдём болотами, в обход, — решил Бренн. Он оглядел двор, пнул ближайшего убитого и выругался — на этот раз на себя: — Твою мать. Кого положили, того насмерть. Кто ушёл — ушёл. Ни одного живьём, чтобы спросить.
— Догнать? — спросил Дарик.
— В темноте, на чужой земле, с ранеными и госпожой. — Бренн даже не обернулся. — Нет.
Викель уже сидел на корточках у тела и работал ножом. Срезал прядь волос, сунул за пазуху. Снял с шеи цепочку, поднял кинжал, отрезал кусок плаща с плеча.
— Архимаг иногда читает следы по вещам, — сказал он, не поднимая головы.
Бренн кивнул и повернулся к Римме.
— Это измена, госпожа. Прямая измена маркграфу, вашему отцу.
Виталий слушал вполуха. Он стоял у коновязи, трогал свой целый живот, разглядывал руку и никак не мог уложить это в голове. Эда, стоявшая рядом с бледной молчащей Риммой, заметила его движения и теперь смотрела на него неотрывно, как на сумасшедшего.
Он подошёл к убитому у крыльца, нагнулся и поднял оброненный кем-то кинжал. Резанул себя по подушечке указательного пальца.
Выступила ровная полоса крови. Обычный порез, обычная кровь, обычная боль.
— Приблуда, ты со страху совсем сдурел? Чего делаешь? — прикрикнул один из рыцарей.
— Ага. Типа того, — ответил Виталий.
Он снял с пояса убитого пустые кожаные ножны, прикинул по размеру, повязал поверх шнурка и опустил кинжал внутрь. Вошёл как влитой. Потом оторвал зубами чистый лоскут от своей изрезанной рубахи и перетянул палец.
Коней переседлали быстро, раненых закрепили в сёдлах. Отряд вышел из деревни и сразу свернул с тракта — в туман, к болотам.
Интерлюдия: Остывшая вода
Интерлюдия
Остывшая вода
Витёк звонил ему четыре раза за три дня. Первые два — просто так, узнать, не передумал ли насчёт Собаки. Третий — уже с некоторым недоумением. Четвёртый — стоя у подъезда, глядя на тёмные окна третьего этажа, и слушая, как женский голос в трубке сообщает, что абонент не отвечает или временно недоступен.
Он бы забил. Мало ли — уехал, загулял, телефон утопил. Люди пропадают на неделю и возвращаются как ни в чём не бывало.
Но в четверг во двор зашёл мужик лет пятидесяти, крепкий, в старой ветровке, и спросил, не видел ли кто Виталия. Витёк узнал его не сразу — видел пару раз, давно, когда они пацанами дурили у гаражей. Отец.
— Позавчера должен был приехать, — сказал он. — Мать пироги пекла.
Витёк почему-то очень чётко запомнил именно это. Не тревогу в голосе — тревоги как раз не было, голос был ровный. Пироги.
— Он с работы не выходил, — добавил отец. — Со склада звонили. Смену не отработал, и вторую тоже.
Дверь вскрывали в пятницу.
Замок оказался хороший, участковый провозился минут двадцать, потом плюнул и позвал слесаря из ЖЭКа, и тот справился за три минуты — деловито, без интереса, как открывают что угодно, за что платят. Витёк стоял на лестничной клетке, потому что его позвали как понятого, и потому что уходить было нельзя.