— Извините, Эда.
— Возьмитесь ниже.
Он опустил руки и обнял её за талию, чтобы не свалиться. Эда была тёплой. Это было единственное тёплое место на десять вёрст вокруг, и Виталий упрямо отогнал от себя все мысли, кроме одной: лишь бы она не повернулась и не спросила, чего он к ней прижался.
Ехали в темноте долго. Виталий потерял счёт времени — болото ночью выглядело одинаково во все стороны, серое и туманное, только иногда что-то плескалось невидимо справа или слева, или булькало прямо под копытами. Кочки и островки с чахлыми соснами торчали из серой жижи случайно и редко. Факелов не зажигали. Бренн вёл по каким-то своим ориентирам, которые Виталий не видел и не понимал — иногда останавливался, тыкал копьём, менял направление на пару градусов, снова ехал.
За два часа Виталий промок до нитки, а нос на ветру стал совершенно чужим.
Думать было о чём.
Виталий думал. Думал обо всём сразу, по кругу, без конкретного результата — так думают, когда ситуация слишком большая, чтобы уместиться в одну мысль.
Это какое-то фэнтези на любителя. Наследница с малым отрядом скачет хрен знает где. Нападают. В любом нормальном сериале таких людей сопровождают армии. Либо эта страна реально маленькая, либо я попал в какую-то специфическую часть сюжета. Главное, чтобы она не оказалась местной Жанной д'Арк. Тогда всё закончится быстро и не особо красиво.
Хотя. Может, в Кирове прошло три минуты и я просто сплю в остывающей ванне. Зарубят меня здесь — и я очнусь дома, окажется, что спина затекла или ногу свело. Хотя боль от ударов ножом в харчевне была вполне конкретная. Если я умер дома и это теперь моя жизнь — надо было, конечно, не только книги читать. А то сижу за спиной у служанки как чмошник. Почему я вообще думал, что попаданцы должны быть крутые по умолчанию? Я реально ничего не умею из того, что здесь является базой для любого нормального человека. Даже Эда умеет больше — верхом ездить, раненых перевязывать, ориентироваться на местности, готовить из ничего. Я не умею ничего из этого.
Она, кстати, приятно пахнет. Не духами — просто девушкой. Хотя мыло тут явно редкость. Странно всё это.
Рыцари посмеивались над ним с самого начала — негромко, между собой, но достаточно слышно. Приблуда — это прижилось намертво. Виталий решил, что злиться бесполезно, лучше думать, что делать.
Начать учиться фехтовать? Кто согласится учить? А если маркграф Торнео определит его в батраки, потому что ни хрена не умеет — это реальный вариант. Чужак без роду, без племени, без навыков, без происхождения. В средневековье такие люди имели очень ограниченный набор вариантов.
Нужно что-то придумать. Что именно — непонятно. Но придумать.
Что придумать, он не знал, и мысль по третьему разу прошла по кругу и снова уткнулась в то же самое.
Остановились у одного из островков, когда лошадь под Бренном начала оступаться всерьёз — почва пошла совсем мягкая, копыта уходили глубоко. В темноте идти дальше было опасно: один неверный шаг — и лошадь провалится в трясину.
— Здесь до рассвета, — коротко сказал Бренн.
Место было так себе — небольшая гряда, чуть выше уровня воды, поросшая жёстким вереском, смородиной и мхом. Достаточно твёрдая, чтобы не утонуть ночью, недостаточно большая, чтобы расположиться с удобством. Лошадей привязали к кривым берёзкам на краю. Дарик с Викелем — второй рыцарь, имя которого Виталий наконец выяснил — молча и слаженно начали соображать из плащей и копий что-то вроде навеса. Не обсуждали, не спрашивали — делали. Видно было, что не первый раз.
— Это для госпожи, — пояснил Викель, ни к кому конкретно не обращаясь.
Виталий остался без плаща. Его собственный пропитался кровью и запахом гари при бегстве из харчевни — весил теперь три лишних килограмма и тянул завязками на шею. Он снял его и повесил на берёзку, хотя понимал, что ни ему, ни плащу от этого не станет лучше.
Эда притащила из перемётной сумки несколько тряпок, намочила их в болотной воде — воду тщательно выбирала, нюхала, пробовала на пальце — потом ушла под навес к Римме. Там послышался тихий смех, совсем тихие голоса, потом Эда вышла, деловито выжала тряпки в сторону от лагеря и унесла обратно.
Виталий понял, что происходит, и нашёл себе занятие в другой стороне.