— Спасибо, — сказал Виталий и, кажется, зачем-то улыбнулся в темноту, где его всё равно не было видно.
Полог качнулся — Римма задёрнула плащ и снова скрылась туда, где сидела Эда.
— Наверное, у тебя магия защитная какая-то, — сказал Дарик, ни к кому особо не обращаясь.
— Ладно, — сказал Бренн, поднимаясь. — Архимаг разберётся.
Он отряхнул колени, обвёл взглядом лагерь — Викеля, Дарика, тёмный силуэт навеса.
— Всем начеку быть. Если ещё раз допустим нападение на госпожу — лично на плаху вас отведу.
Помолчал.
— И сам лягу, — добавил он тише, будто это стоило ему усилий признать.
Дарика он отправил проверить Сорна — тот так и не приходил в себя как следует, лежал у самого края островка, за ним присматривал второй раненый рыцарь, тот, что обгорел при выходе из харчевни и до сих пор пах палёным.
Виталий лёг на вереск. Земля была сырой и жёсткой даже сквозь плащ.
Значит, дело не в везении. Не в том, что повезло три раза подряд. Дело во мне — в чём-то, чего я сам про себя не знаю. И это нужно выяснить. Как там обычно проверяют свои силы? Позволить проткнуть себя мечом — плохая идея, нож-то палец как бумагу разрезал. Может быть, нужно прям на адреналине быть, или когда реальная опасность есть — тогда типа паучье чутьё, только кожа твердеет? Ну, не так уж я и прост, получается. Покруче буду этого капитана рыцарей — его бы разделали они вдвоём, и потом принцессу. А я, оказывается, самоотверженный, не подумал бы. Под меч бросаться ради хрен пойми кого, хрен пойми где. Может, это её магия и та связь, про которую они говорили. Скорее бы уже выбраться с болота и встретить архимага этого.
Сырость пришла через час — не резкая, не зимняя, но та особая болотная сырость, которая проникает под одежду постепенно, неслышно, и когда наконец её замечаешь — уже промок насквозь. Рубаха стала тяжёлой от тумана. Вереск под боком колол через ткань.
Над болотом поднялся гнус — мелкий, противный, бесконечный. Не тучей, а рассредоточенно, так что отмахнуться было невозможно — они просто возникали рядом с лицом и делали своё дело спокойно и методично.
Виталий обнаружил, что умеет одновременно трястись от холода и страдать от комаров. Это казалось физически невозможным, но оказалось вполне реальным.
В кино рыцари красиво сидят у костра. Кто-то играет на лютне. Кто-то рассказывает историю. Вино передают по кругу. Дамы смотрят на звёзды и думают о возлюбленных. Всё очень атмосферно и кинематографично.
Реальность: мокрая рубаха, гнус в ухе, вереск в бок, и где-то рядом в темноте глухо жуёт Викель — судя по звуку, не останавливался ни на минуту с самого привала. Интересно, что именно у него там не кончается.
Звёзды были другими. Это он заметил сразу, как лёг на спину — созвездий, которые знал, не было совсем. Другие рисунки, другое расположение, другая плотность. И луна висела иначе, и светила иначе — не белая и не жёлтая, а с каким-то чуть рыжеватым тёплым оттенком, который он не мог описать точнее. Пятна на ней были другими. Он долго смотрел, пытаясь найти что-нибудь знакомое. Не нашёл.
Чужое небо. Это подействовало на него сильнее всего остального за эти двое суток — сильнее убийств, сильнее магии, сильнее пантеры, которая оказалась Линой. Всё это ещё как-то укладывалось в голову. А вот небо без Большой Медведицы — нет.
Он подумал об отце. Тот жил в соседнем районе, созванивались раз в неделю по воскресеньям. Несколько дней молчания — начнёт беспокоиться. Позвонит Витьку. Витёк скажет, что не видел. Потом кто-нибудь придёт к нему в квартиру, постучит, не получит ответа, вызовет полицию или взломает замок.
Найдут ванну.
В ванне — тело. Живое или нет — он не знал. Надеюсь, живое, — сказала Марра. Это не то слово, которое хочется слышать в такой ситуации. Надеюсь — это значит не знаю.
Областные соревнования через две недели.
Он вспомнил об этом и сразу поймал себя на том, что думает об этом как о чём-то несущественном. Почему-то именно это — что соревнования теперь не важны — было неприятнее всего остального. Не опасность, не сырость, не неопределённость. А то, что жизнь в Кирове перестала казаться настоящей.