Топот приближался. Из-за холма вышли всадники — человек десять, с гербом Торнео на щитах. Серебряный сокол с терновым венцом на тёмно-синем поле. Свои.
Рыцари опустили мечи. Кто-то из встречных уже махал рукой.
Ну вот. Довезли. Дальше — поместье, лорд, чужая политика, в которую меня макнули вместе с ванной. Добро пожаловать. Средневековье. Всё только начинается.
Глава 7 Дом, милый дом
Римма
Ворота открылись раньше, чем Римма успела разглядеть герб над ними — истёртый, потемневший от дождей, но всё ещё узнаваемый.
Отец выехал встречать сам, с отрядом. Он выглядел иначе, чем в день её отъезда: моложе, строже, прямее. Живее, чем она помнила. Римма заставила спину выпрямиться.
— Отец.
— Римма. — Он произнёс её имя так, как выдыхают то, что держали в себе всю дорогу. Подошёл, взял её лицо в ладони, оглядел — быстро, жадно, как проверяют, не сон ли это. — Ты жива.
— Жива. — Она позволила себе на секунду прижаться лбом к его плечу.
Только на секунду. Больше нельзя. Двор смотрит.
— Мы все живы.
Он отступил и обвёл взглядом отряд за её спиной: усталых лошадей, Бренна, спешивающегося тяжело, как человек, не спавший три дня, Дарика с перевязанной рукой, Лину, стоящую чуть в стороне от всех, как всегда. Задержался на Виталии — долгим, изучающим взглядом, который тот встретил спокойно, не отводя глаз.
Не отводит. Даже сейчас. Он до сих пор не понял, куда попал.
Или понял и ему всё равно, и я не знаю, что из этого хуже.
— Позже, — сказал отец. — Сначала вода, еда, лекаря Сорну. Потом всё расскажешь.
Бренн уже подходил ближе, снимая шлем.
— Господин маркграф.
Римма почувствовала знакомое раздражение — тёплое и привычное, как старая мозоль.
Даже сейчас. Даже после всего — сначала докладывает отцу.
— Засада в харчевне на тракте Айронвейл — Эшкорн. Организованная, с телесными магами. Мы потеряли только лошадь. Сорн ранен, жить будет. Бунт в землях барона Айронвейла задержал нас на болотах на два дня.
— Айронвейла, — повторил отец медленно, и что-то в его лице отвердело.
— Да, господин.
Отец посмотрел на дочь снова — уже другим взглядом. Взвешивающим.
Так он смотрит на карту. На обоз. На цифры Гаспара.
Не на меня.
— Идёмте в дом. Разговор не для двора.
Дом. Четыре дня.
Она уехала отсюда четыре дня назад — и всё это время дом стоял у неё в голове как что-то большое, тёплое и надёжное, как единственное место, где её ждут.
Он оказался маленьким.
Двор, который в детстве был целым миром — с конюшней на одном краю света и кузней на другом, — пересекался в полсотни шагов. Стена по правую руку просела и стояла криво. Крыша над людской была крыта новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных, и это было видно от самых ворот.
Пахло навозом, дымом и мокрой соломой.
Ничего тут не изменилось. Ни одна доска. Четыре дня назад я выезжала из этих ворот и знала про себя всё. Значит, изменилась я.
Её проводили в её же комнату — просторную, с широкой кроватью и сундуком, который она редко открывала.
Комната пахла цветами и остывшей золой. Всё стояло на своих местах — гребень, ставни, скамья под окном, сундук у стены. Постель была застелена так же, как она её оставила.
Четыре дня.
Она провела ладонью по одеялу.
В харчевне горели люди. Я это видела. Я стояла и смотрела, как горят люди, и ничего не почувствовала, кроме того, что надо бежать.
А тут даже одеяло не сдвинули.
Служанка принесла воды умыться, помогла стянуть дорожную одежду. Римма подошла к окну, пока вода в тазу остывала, и увидела внизу Эду, ведущую Виталия и Лину в сторону бани для прислуги.
Он что-то сказал. Слов Римма не расслышала — увидела только, как дёрнулись плечи Эды от смеха и как сама Лина, обычно не склонная улыбаться, чуть скривила губы. Виталий шёл вразвалку, потягиваясь на ходу, как человек, для которого дорога наконец закончилась.
Римма смотрела дольше, чем следовало.