Потом встал, подошёл к карте на стене — той самой, с вытертыми краями, — и положил палец на юг. Ниже реки, ниже дорог, туда, где карта делалась пустой и грязно-зелёной.
— Смотри, — сказал он. — Что ты видишь?
— Болота. Границу с Балетори. Верендил.
— Что ещё?
Римма подошла ближе.
Пусто. Зелёное пятно, две сухие жилы рек, чёрточка на месте крепости.
— Ничего. Там ничего нет.
— Там дорога, — сказал отец.
Он повёл пальцем — тонкую линию, которую она сто раз видела и ни разу не обращала на неё внимания.
— Единственное место в тех краях, где можно пройти и не утонуть. Кто держит Крорн — держит эту дорогу. Кто держит дорогу — знает, что по ней возят и кому. — Он опустил руку. — Пятнадцать лет её держит старик, который присылает мне жалобы на нехватку денег и ни разу не приехал, когда его звали. Я бы запорол его у позорного столба. Но руки не дошли. Пока было затишье, это было не так важно.
Он посмотрел на карту.
— Теперь это важно.
— И что вы делаете?
— Сажаю туда человека, который не связан ни с кем. — Отец повернулся к ней. — У него нет здесь родни. Нет земли. Нет долгов. Его нельзя перекупить через дядю или через тестя, потому что у него нет ни дяди, ни тестя. Он никому не должен, кроме нас, и он будет об этом знать.
Он сказал это ровно, и Римма вдруг поняла, что смотрит не на отца.
Она смотрит на маркграфа.
— Вы сажаете его туда не потому, что там ничего нет, — медленно сказала она. — Вы сажаете его туда, потому что там что-то есть.
Отец не ответил.
— А если он не справится?
— Тогда я потеряю крепость, которой у меня и так нет, и человека, которого мне не жалко. — Он сказал это, не отводя глаз. — Я маркграф, Римма. Я обязан считать так. Если ты когда-нибудь сядешь в это кресло, ты будешь считать так же, и тебе будет от этого тошно, и ты всё равно будешь.
Она молчала.
— Ты злишься, — сказал он.
— Да.
— Хорошо. — Он снова сел на подоконник. — Злись. Только не на меня, а на то, что выбора нет. На меня злиться бесполезно, я тоже его не выбирал.
Римма посмотрела на карту.
Крорн. Человек, которого не жалко.
Он бы никогда не сказал так о Бренне. О Дарике. Даже о Гаспаре.
Он сказал это спокойно. И, что хуже всего, он прав.
— Отец.
— Что?
— Но он же часть моей магии. Я так долго её ждала — а вы теперь его у меня забираете?
— Я послал за архимагом. Он должен прибыть и осмотреть вас обоих. — Отец повёл плечом. — Пока я вижу только взрослого мужчину рядом с моей семнадцатилетней дочерью. Больше я пока ничего не вижу, и никто не видит.
Римма закрыла рот.
Вот оно.
Ты можешь говорить про магию сколько угодно. Они будут слышать другое.
Они всегда будут слышать другое.
— Отец.
— Что?
— Он спас мне жизнь. Дважды.
— Я знаю, — сказал маркграф Торнео. — Поэтому он получит титул, а не мешок серебра.
Он потёр глаза.
— Иди отдыхать. Завтра приедет граф, и завтра ты будешь стоять рядом со мной и держать лицо. Это будет нелегко. Но ты должна.
Она дошла до двери и остановилась.
— Он не знает, — сказала она, не оборачиваясь. — Ни про дорогу, ни про то, зачем вы его туда сажаете.
— Не знает.
— Вы ему скажете?
— Нет, — сказал отец. — Пусть сначала доедет.
Она поднялась к себе, когда стемнело.
Внизу, во дворе, за длинным столом ужинали. Она видела их сверху: Эда что-то рассказывала, размахивая куском хлеба, Лина слушала, не улыбаясь, Виталий сидел напротив и ел так, как едят люди, у которых наконец закончилась дорога.
Ему завтра дадут титул. Он ещё об этом не знает.
Ему дадут крепость в болотах, потому что меня нельзя видеть рядом с безродным, и потому что свободной земли нет, и потому что так дешевле.
И все будут довольны.
Отец получит глаза на дороге. Ренье получит приличия. Гаспар не потратит ни медяка.
А он получит развалины, тридцать дворов долгов и границу с герцогом.