И скажет что-нибудь смешное, потому что он всегда говорит что-нибудь смешное.
Римма отошла от окна.
Внизу засмеялась Эда — коротко, звонко. Кто-то из конюхов ответил ей, и смеялись уже трое.
Завтра приедет граф Айронвейл.
Она села на кровать. Легла.
Голова шла кругом от мыслей о событиях последних дней: харчевня, огонь, болота, каменное лицо колдуна, отец на крыльце, карта, палец на пустом зелёном пятне.
Перевернулась на бок.
Уснула.
Глава 8 Преступление
Виталий
Виталий спал в людской.
Это была длинная низкая комната при кухне, с двумя рядами топчанов и одним окном под самым потолком. Пахло дымом, луком и мужиками. Ночью кто-то храпел так, что дрожала лавка, а под утро пришли трое конюхов, гремя вёдрами, и ушли, и он больше не заснул.
Он лежал, смотрел в потолок и подводил итоги.
Итак. Прошло дня четыре.
Меня перенесло в другой мир, чуть не убили в лесу, чуть не сожгли в харчевне, чуть не утопили в болоте.
Я убил двух людей но переживаю об этом не сильно.
Я сплю в комнате для прислуги, ем то, что дадут, хожу туда, куда велят.
Зато я, кажется, магический фамильяр с встроенной бронёй.
И завалил красотку, хоть что-то приятное.
Как там было в книжках? Попаданец получает силу, титул, замок и любовь принцессы.
Силу дали. Титул — тут сложнее, папаша видимо про попаданцев не читал.
Эда принесла ему приличную одежду, когда во дворе уже светало.
— Держи. Госпожа экономка распорядилась. — Она бросила свёрток с одеждой ему на колени и села на соседний топчан, подобрав ноги. — Сегодня приезжает граф.
— Слышал.
— Ты будешь во дворе.
— В смысле?
— В прямом. — Эда пожала плечами. — Пировать будут в зале. Зал маленький, туда влезет человек пятнадцать, ну двадцать. Господин маркграф, граф, кто там ещё поважнее. А остальных посадят во дворе, за длинными столами.
— И меня во дворе.
— И тебя во дворе. — Она посмотрела на него с искренним сочувствием. — Ты не расстраивайся. Меня вообще не посадят, я подавать буду.
Виталий натянул рубаху через голову. Ткань была приятнее телу чем его прежние тряпки. А цвет не напоминал мешок для картошки — тёмно-бардовый.
Значит, есть зал для блатных. И в зал я не влезаю.
Логично. Гениально просто: не надо никому ничего объяснять, не надо унижать. Просто дверь. Кто внутри — тот человек. Кто снаружи — тот лакей.
А я, значит, лакей.
— Слушай, — сказал он. — А куда сажают тех, кто вообще непонятно кто?
Эда задумалась. По-настоящему, честно, наморщив лоб.
— Не знаю, — сказала она наконец. — У нас до тебя таких не было.
Дарик нашёл его во дворе через час.
— Вот сюда встань. — Рыцарь ткнул пальцем в стену конюшни. — И стой.
— Зачем?
— Затем, что сейчас приедут сто человек, и половина из них будет искать, кому бы наступить на ногу. — Дарик встал рядом, привалившись плечом к брёвнам. — Тебе туда нельзя, — он кивнул на дом, — и сюда, — он обвёл рукой суетящийся двор, — тоже вроде как нельзя. Так что стой у стены. Отсюда всё видно, а тебя нет.
— Ты со мной за компанию?
— Я приставлен, — сказал Дарик. — Бренн велел.
Двор кипел.
Столы вытаскивали из-под навесов и ставили в три длинных ряда — прямо на утоптанную землю, под открытым небом. Бабы носили скамьи. Кто-то мёл. Кто-то, ругаясь, оттаскивал в сторону телегу без колеса.
Вскоре двор был чистый, ровный и совершенно не такой каким был вчера.
Маркграф вышел из дома.
Он вышел рано. Виталий это заметил, потому что стоял и смотреть было больше не на что: маркграф Торнео вышел на крыльцо, спустился во двор, встал посреди — и стал ждать.
Ворота были ещё пусты.
Он стоял минут пять. Потом десять.
Виталий покосился на Дарика.
Рыцарь смотрел прямо перед собой, и лицо у него было деревянное.
— Что? — спросил Виталий.