Что-то произошло с лицом Родерика.
Оно не покраснело — оно окаменело. Он выпрямился, медленно, и в его глазах Виталий увидел не злобу. Растерянность. Настоящую, детскую растерянность человека, у которого сломалась картина мира: чернь не боится. Чернь отвечает. Чернь его оскорбила.
За столами стало тихо.
— Он меня, — сказал Родерик, ни к кому не обращаясь, — назвал простым пьянчугой и место мне указывает.
— Родерик, — сказал кто-то из его приятелей вполголоса. — Сядь.
Баронет не сел.
Он выпрямился во весь рост, обвёл взглядом столы — и заговорил громко. На весь двор. Так, чтобы услышали все во дворе.
— Двор Торнео! — сказал он. — Полюбуйтесь! Безродная чернь сидит за столом и дерзит дворянам, и никто её не одёрнет. Вот до чего дошёл этот дом!
Люди перешептывались.
— Впрочем, чему удивляться. — Родерик усмехнулся. — Дочка маркграфа шатается по дорогам с чернью. Ест с ним. Спит под одним небом. — Пауза. — А может, и не только под небом. Может, она его и к себе по ночам пускает, а? Кто ж проверит?
Стало очень тихо.
Гарнизонные переглядывались, кое кто присвиснул. Дарик сорвался с места и пошел прямиком в Родерику.
— Вы лжец, боронет. Я вызываю вас на дуэль! — выкрикнул Дарик но Родерик не обращал внимания он сверлил глазами Виталия.
— Позовите Маркграфа! — Крикнул кто-то из гостей.
Виталий встал.
Он не думал. Не в том смысле, что потерял контроль, — наоборот, мысль пришла быстрая, холодная, отработанная годами на ковре: дистанция идеальная, корпус открыт, подбородок не защищён.
Он вложил в удар разворот бедра — как учили — и ударил Родерика в скулу.
Звук вышел хлёсткий и некрасивый. Не хруст, а тяжёлый удар кости о кость. Кожа на скуле лопнула, брызнула кровь. Баронет отлетел спиной на скамью, опрокинул её вместе с двумя соседями, рухнул в утоптанную землю и остался лежать, разевая рот и не находя воздуха.
Двор замер.
Потом взорвался.
Стража налетела с двух сторон разом.
Виталия сбили с ног, вывернули руки, вжали лицом в землю так, что во рту хрустнула пыль. Он не сопротивлялся — понимал, что это единственное разумное, что он сейчас может сделать.
Над ним орали. Кто-то тянул меч, кто-то кого-то держал за плечи, визжала женщина, где-то ревели дети.
— Он ударил дворянина! — Гремел барон Кресвел, и голос у него был не столько яростный, сколько торжествующий. — При всех! Чернь подняла руку на баронета! На моего сына!
Виталий, лёжа щекой в земле, увидел, как из дверей дома выходят люди.
Зачем я так? Да он гнида, но он тут поважнее, да и какое мне дело до того что он о девке говорит? Заварил я кашу походу.
Маркграф. За ним граф Айронвейл. За ним Римма — быстро, слишком быстро для того, как её учили ходить.
Они вышли на крыльцо и остановились.
Они не видели.
Их тут не было. Они сидели в зале, пили вино и вежливо смеялись, а тут восемьдесят человек и пьяный мальчишка, и теперь они выходят и видят готовую картину: дворянин лежит лицом в грязи, чернь ударившая в грязи, а вокруг орут.
И слово барона против моего слова.
А моего слова тут вообще нет.
Но есть же свидетели.
Виталия подняли на колени.
Маркграф Торнео спустился с крыльца и остановился прямо перед ним.
Двор затихал. Гости поднимались из-за столов, сходились ближе. Слуги, конюхи, солдаты, бабы с детьми у ворот — все, кто был во дворе, и все, кто выходил из дома.
— Что здесь произошло? — Спросил маркграф.
Он спросил тихо. Двор услышал каждое слово.
— Ваш безродный, — начал барон, — напал на моего…
— Я спрашиваю не вас, — сказал маркграф, не поворачивая головы.
Он смотрел на Виталия.
— Отвечай.
Виталий сглотнул пыль.
Нужно сказать как-то в свою пользу.
— Этот человек оскорбил вашу дочь и вашу дом, — сказал он.
Кто-то ахнул. Барон побагровел.
— Он оскорбил меня, и я стерпел, — продолжал Виталий. — Он оскорбил мой род, и я стерпел, потому что рода у меня тут всё равно нет. — Он поднял голову. — Потом он сказал при всех, что ваша дочь пускает меня к себе по ночам. Этого я не стерпел.