Тишина.
— Ложь, — сказал барон Кресвел. — Мой сын не говорил ничего подобного. Мой сын — дворянин. Он не станет говорить такого о госпоже. — Он обвёл рукой двор. — А это — чернь. Кому вы верите, маркграф? Слово баронета против слова безродного?
— Кто слышал? — спросил маркграф.
— Я слышал, господин Маркграф, — Сказал Дарик. — Я даже потребовал дуэли от баронета!
— Дуэли запрещены, сир Дарик! — Сказал Маркграф.
— Прошу прощения, господин Маркграф, но за вашу честь и честь госпожи Риммы, я готов отдать жизнь!
Маркграф коротко кивнул Дарику.
Секунду больше никто не двигался. Все молчали.
Потом поднялся лекарь.
Он встал, держась за край стола трясущимися руками, и голос у него тоже трясся, но он говорил.
— Я тоже слышал, господин маркграф. Слово в слово. Он сказал: «может, она его и к себе по ночам пускает». Я сидел в двух шагах. — Старик перевёл дыхание. — И до того он говорил, что этот человек — вещь, и что его можно закопать, и что он собака, которую научили лаять. Я старый, господин маркграф, я плохо хожу. Но слышу пока хорошо.
— Я тоже слышал, — сказал учитель грамоты.
Он сказал это очень тихо и тут же замолчал, будто сам испугался.
Маркграф Торнео повернулся к барону Кресвелу.
— Мой лекарь служит мне двадцать два года, — сказал он. — Мой учитель учил грамоте мою дочь. Мой рыцарь дворянин.
Он помолчал.
— Взять баронета.
Двор выдохнул.
— Что?.. — Барон не понял. — Господин маркграф, вы…
— Взять, — сказал маркграф. Он не повысил голоса. — Вывести на середину двора. И казнить.
И вот тут стало по-настоящему тихо.
Глава 9 Божий суд
Виталий
Дальше всё пошло быстро, и Виталий, стоя на коленях в пыли, смотрел на это, как смотрят кино с середины: понятно, что важно, непонятно почему.
Стража Торнео взяла Родерика раньше, чем люди барона успели двинуться. Их было больше — вдвое, втрое; графская сотня приехала пировать, а не воевать, и мечи у половины лежали в обозе.
Барон Кресвел рухнул на колени.
Тучный, красный, потный, он стоял на коленях в пыли перед человеком, которого час назад презирал, и говорил, захлёбываясь:
— Милость, господин маркграф! Милость! Он мальчишка, он пьян, он не соображал! — Барон обернулся, нашёл глазами Виталия и ткнул в него пальцем. — И этот не виноват! Он защищал честь вашей дочери! Он поступил как мужчина! Не наказывайте его, только не трогайте моего сына!
Виталий смотрел на него и не сразу нашёл название тому, что почувствовал.
Только что ты требовал меня убить. Теперь просишь за меня.
Обоссался за сунка своего тупого. Кем надо быть чтобы такое устроить в доме у главного человека в стране? Идиоты.
Граф Айронвейл вышел вперёд неторопливо.
— Маркграф, — сказал он мягко. — Позвольте. Ваш гнев справедлив, и я его разделяю: мой вассал воспитал сына дурно, и мне за это стыдно. Баронет виновен.
Он сделал паузу.
— Но и ваш человек виновен. Он поднял руку на дворянина. Это закон Альтериона, и он один для всех. Если мы сегодня казним одного и простим другого — завтра любой мужик в моих землях решит, что дворянина можно бить, была бы причина.
Он развёл руками.
— Обойдёмся без казни. Обе стороны погорячились.
Маркграф Торнео посмотрел на него.
— Твой вассал, — сказал он, — нанёс оскорбление моей крови. При сотне свидетелей. В моём доме, за моим столом, после моего хлеба.
Пауза.
— И ты просишь у меня милости.
Граф не ответил.
— Хорошо, — сказал маркграф. — У меня есть решение этой проблемы.
Суд собрали тут же.
Столы оттащили к стенам. Круг вытоптали ногами. По одну сторону встали люди Торнео, по другую — свита графа, и между ними, с двух сторон, стояла стража, и стояла она так, что было ясно: она не разнимать пришла.
Дворяне встали впереди. Рыцари за ними. Солдаты по краям. Слуги, конюхи, бабы с детьми — в задних рядах, у стен и на телегах, и никто их не гнал.
Пусть смотрят все.
Виталия подняли на ноги и подвели к середине. Родерика держали двое. Он уже пришёл в себя, стоял прямо, и кровь на скуле подсыхала чёрной коркой.