Маркграф Торнео вышел в круг.
— Слушайте мою волю. — Он помолчал. — Волю Геллерта Торнео, маркграфа пограничных земель Воренна.
Голос без всякого усилия дошёл до самой дальней телеги. У коновязи переступила лошадь, и этот звук услышали все.
— Баронет Родерик, сын барона Кресвела, нанёс оскорбление моей крови и моей дочери. Публично. Умышленно. Будучи гостем. — Пауза. — Это карается смертью.
Барон дёрнулся. Двое стражников положили ему руки на плечи.
— Мой человек, Виталий, поднял руку на дворянина в моём доме. Пусть и из побуждений благородных, но закон Альтериона не спрашивает о побуждениях. — Маркграф повернул голову. — Это также карается смертью.
Так. А вот это уже интересно.
Виталий стоял, смотрел на маркграфа и очень отчётливо думал о том, что этот власть имущий человек, самый худший которого он встречал.
Были бы мы в Кирове, я бы тебе всю башку отбил. Сука.
— Граф Айронвейл просит за своего вассала, — продолжал маркграф. — Он получит просимое.
Он поднял руку.
— Баронет, ты получишь право отстоять свою честь. Ту её часть, которую задел удар безродного. Но безродный не может драться с дворянином — это позор для тебя.
Он опустил руку.
— Поэтому властью маркграфа я жалую Виталия баронским титулом и даю ему в лен крепость Крорн с деревней и землями. Отныне он — барон Крорнский. Дворянин. Ровня тебе.
Двор загудел.
Виталий стоял и слушал этот гул, и в голове у него было пусто и звонко.
Он сейчас сделал меня бароном, чтобы меня можно было убить прилично?
— По праву дворянина, — сказал маркграф, — ты можешь потребовать божьего суда. Поединок. Здесь и сейчас.
Родерик поднял голову.
— Требую, — сказал он хрипло.
— Барон Крорн! Ты принимаешь вызов?
Виталий немного замешкался, он вообще не понимал как один удар до этого довёл.
— Принимаю. — ответил он не находя других вариантов.
— Слушайте условия.
Маркграф говорил медленно, чтобы услышала последняя баба на последней телеге.
— Если победит барон Крорнский — правда за ним, и удар его признаётся законным, и дело закрыто.
Пауза.
— Если победишь ты — правда за тобой. Но только в том, что касается удара. Твоя честь будет очищена.
Ещё пауза. Длиннее.
— А за слова, сказанные о моей дочери, я приговариваю тебя к смерти.
Он повернулся к своим людям и сказал буднично, тем же голосом, каким распоряжаются насчёт лошадей:
— Как только поединок закончится — если победит баронет Кресвел, тут же отрубить ему голову. Здесь. Не отводя со двора.
Двор ахнул — весь, одним единым организмом.
Виталия прошибло холодом от макушки до пяток.
Он его уже убил.
Прямо сейчас, словами. Никакой поединок ничего не изменит. Победит — казнят. Проиграет — умрёт.
Пацана просто нет. Его нет с той секунды, как он открыл рот.
А я, значит, топор.
— И последнее, — сказал маркграф Торнео. — Граф Айронвейл. За оскорбление, нанесённое моей крови вашим вассалом, и за воспитание, которое вы своим вассалам дали, вы выплатите дому Торнео пятьсот золотых.
Двор охнул второй раз за четверть часа.
Гаспар, стоявший позади с дощечкой, поднял голову так резко, что чуть её не выронил, и Виталий увидел, как у казначея беззвучно шевелятся губы.
Считает.
— Пятьсот, — повторил граф Айронвейл.
Он повторил это ровным голосом. Но что-то в нём осело — не в лице, а ниже, в плечах.
— Пятьсот. — Маркграф смотрел на него без всякого выражения. — Десять тысяч серебром.
— Это разорительно.
— Это дешевле, чем война, — сказал маркграф. — Вы приехали извиняться. Извиняйтесь.
Секунду они смотрели друг на друга.
Виталий видел, как граф Айронвейл считает. Не деньги — что-то другое. Быстро, коротко, глазами: сколько у него во дворе мечей, сколько у Торнео, что скажет корона, что скажут соседи, стоит ли сегодняшний день войны.