Барон Кресвел стоял неподвижно. Лицо у него было цвета мокрой извести. Он не издал ни звука — только смотрел на тело сына, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике.
Маркграф Торнео вышел в круг.
Он посмотрел на мёртвого. Потом на Виталия — мокрого и оглушённого.
Что-то дёрнулось у него в углу рта. Не улыбка. Гримаса человека, который увидел, во что вляпался его дом.
— Божий суд свершился, — сказал он громко, ровно, на весь двор. — Правда за бароном Крорнским. Удар признан законным.
Он выдержал паузу.
— Приговор исполнять не над кем.
Никто не засмеялся. Никто и не собирался.
Тело унесли на плаще.
Барон Кресвел шёл рядом и не плакал. Он шёл прямо, тяжело, как ходят люди, у которых внутри что-то сломалось раз и навсегда, и ни разу не обернулся ни на маркграфа, ни на Виталия.
Граф Айронвейл распорядился быстро и деловито: барона с телом отправить домой немедленно, дать телегу, дать людей.
Конвой из десяти всадников выехал за ворота в сумерках. Восемь из них были люди Торнео.
Граф остался.
Он вернулся в зал, сел на своё место по правую руку от маркграфа, и слуги подали вино, и никто его не пил.
Пир доедали молча.
Разговоры не возобновились. Детей увели. Музыканты, привезённые с собой, заиграли тоскливую музыку. Во дворе зажгли факелы, и в их свете лица за длинными столами казались желтее и старше, чем были.
Виталий сидел на прежнем месте, в самом конце, между лекарем и учителем грамоты.
Его никуда не пересадили.
Он это заметил и не обиделся. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, что руки у него трясутся и что это, наверное, нормально.
— Ешьте, барон, — сказал лекарь, не глядя на него, и подвинул к нему миску. — Вам сейчас надо есть. Потом не сможете.
Виталий посмотрел на еду.
Барон Крорнский. Земли, деревня, крепость.
Утром я был вещью, которую можно закопать.
К вечеру я барон, у меня есть замок, и я убил человека кулаком на глазах у сотни людей, и половина из них хлопала.
Он взял ложку.
Не помогло.
Дверь зала была открыта, и оттуда, изнутри, на него смотрела Римма — прямо, не отводя глаз, и лицо у неё было закрытое и отполированное, как всегда.
Только пальцы, сцепленные на скатерти, были сжаты так, что побелели костяшки.
Глава 10 Запах крови
Римма
Гость за гостем находили повод откланяться, и к темноте зал опустел. Теперь, когда факелы и лампы во дворе зажглись, а поместье затихло, отец заперся в кабинете со своим советом.
Кабинет превратился в словесное ристалище.
Римма стояла у стены, стараясь занимать как можно меньше места, пока отец мерил шагами комнату — от карты до камина и обратно, — и голос его набирал силу с каждым разворотом.
— Ты понимаешь, что произошло сегодня во дворе? — Он развернулся к Бренну так резко, что тот невольно отступил на полшага. — Ты понимаешь, что щенок Кресвела оскорбил мою дочь на глазах у половины поместья, а ты это допустил?
— Господин, простите! Я не мог знать заранее, что он…
— Ты командир моей охраны! — Голос сорвался на рык. — Твоя работа — знать заранее! А вместо этого ты позволил молокососу довести дело до дуэли, да ещё имел наглость сказать мне, что мой… — он запнулся на слове, — что мой барон для рыцаря слаб.
— Ему повезло, — сказал Бренн тихо, не поднимая глаз. — Меч держит как палку. То, что случилось сегодня, — не мастерство. Ему повезло.
— Ему повезло размозжить голову противнику голым кулаком! — Отец махнул рукой в сторону окна, где всё ещё лежало в его мыслях тело Родерика. — Ты называешь это везением?
Бренн промолчал.
Отец отвернулся, упёрся ладонями в стол, навис над картой, не глядя на неё.
— Кресвел, — произнёс он с отвращением, словно само имя было горьким на вкус. — Выскочка, получивший баронство три года назад за то, что вовремя лизнул сапог нужному человеку. И его щенок, который решил, что раз отец в фаворе, можно оскорблять дочь маркграфа безнаказанно.
Он замолчал на секунду, потом продолжил тише, но не спокойнее: