Она пошла дальше, мимо конюшен, мимо тёмных окон подсобок, и стук молотков в темноте не отпускал её до самой лестницы в жилое крыло.
В комнате злость никуда не делась. Она металась внутри, не находя выхода: некуда было её деть, не на кого накричать.
На комоде стоял графин — простой, стеклянный, с водой на ночь. Римма ударила по нему кулаком, не думая, просто чтобы ударить хоть что-то.
Графин раскололся. Острый край чиркнул по костяшкам, и кисть обожгло резкой, короткой болью.
Она отдёрнула руку, посмотрела на порез. Кровь потекла сразу, густо, и упала на пол — одна капля, вторая.
Римма ожидала испугаться. Не испугалась.
Кровь звала. Она смотрела на капли, и что-то в них тянуло её взгляд неотвратимо, как тянет смотреть на огонь.
Она медленно подняла руку, перевернула ладонью вверх.
Последняя капля, ещё не долетевшая до пола, замерла в воздухе.
Римма затаила дыхание. Капля повисла под раскрытой ладонью, чуть подрагивая, потом поплыла вверх — сначала на уровень запястья, потом выше, к лицу, и остановилась напротив глаз.
Она смотрела на неё близко, внимательно, и вдруг уловила запах. Не привычный металлический — другой. Тоньше. Свой собственный, тот, что никогда прежде не чувствовала так отчётливо, потому что запах своего тела не замечаешь, пока не начнёшь потеть или пока не пройдёт слишком много дней без воды.
Но кровь не потеет. Кровь всегда пахнет кровью. Не эта.
В дверь постучали, и капля упала.
Римма моргнула, будто вынырнула из-под воды. Стук повторился, и она сказала «войдите», удивляясь тому, как ровно прозвучал голос.
Эда вошла с обычной вечерней суетой — расплести волосы, помочь снять платье, — и замерла на пороге, увидев кровь на полу и на руке.
— Госпожа! — Она бросилась к ней, схватила первую попавшуюся тряпку, начала судорожно оборачивать вокруг ладони. — Нужно к лекарю, немедленно, это глубокий порез, я видела, как течёт…
— Хорошо, — сказала Римма спокойно. — Идём.
Лекарь — старик по имени Остари, служивший роду ещё при деде, — размотал ткань осторожно, привычными движениями. Потом замер.
Рана не сочилась кровью и не была затянута сухой коркой. Порез покрывала плотная тёмная плёнка, ровным слоем; под ней ещё стояла жидкость, но она не вытекала, держалась, словно невидимая рука прижимала её к месту.
Остари посмотрел на руку долго. Потом на Римму.
— Госпожа, — сказал он осторожно, — какой именно дар вы обрели?
— Не знаю, — ответила Римма честно.
Он больше ничего не спросил. Присыпал рану мелким серым порошком, приложил тонкую чистую ткань и забинтовал — аккуратно, но было видно, что мысли его остались при ране, а не при перевязке.
Ткань не потемнела ни на волос.
Он отпустил их и остался стоять в дверях, глядя вслед тем взглядом, каким смотрят на то, чему пока не подобрали названия.
По дороге назад Римма спросила, где Виталий.
— Ему отвели комнату в западном крыле, — сказала Эда, поддерживая её под локоть на тёмной лестнице. — Хорошую, как барону положено, с окном в сад. Только он в неё ещё и не заходил.
— Почему?
— Так празднуют, госпожа. — Эда фыркнула. — Рыцари его увели, как только столы начали разбирать. Уволокли бочонок к себе в казарму, у восточной стены. Я мимо шла — оттуда поют. Утром эти же люди смотрели на него как на приблуду, а сейчас наливают и просят рассказать, как оно было. Дарик громче всех орёт.
Празднуют.
— Один? — спросила Римма и сама удивилась, зачем спросила.
Эда искоса на неё глянула — быстро, но этого хватило, чтобы Римма поняла: вопрос прозвучал не так небрежно, как ей хотелось бы.
— Да откуда ж мне знать, госпожа. — Эда пожала плечами, но улыбка тронула её губы. — Хотя, если хотите знать моё мнение, эта его подруга глаз с него не сводит. Весь двор видел, как она сегодня стояла у бани, пока он мылся. Сторожевым псом.
— Она ему не подруга. Она воин, приставленный охранять переход между мирами, — сказала Римма чуть резче, чем собиралась.
— Как скажете, госпожа. — Эда явно наслаждалась моментом, но хватило ума не улыбаться слишком широко. — Только сторожевые псы обычно так на хозяев не смотрят.