Глаз рос, заполняя половину неба, приближаясь, и в тот миг, когда она уже не могла дышать вовсе, снизу закричали вороны.
Огромная стая взметнулась разом — чёрная, клубящаяся масса, — и крик их был режущим, безостановочным. Через несколько секунд крик сложился в слова.
Ведьма. Ведьма. Ведьма.
Птицы бросились к окну одновременно, как один организм. Римма успела захлопнуть раму — вороны врезались в стекло с тяжёлым, мокрым звуком, снова и снова, разбивая себе головы, размазывая по стеклу чёрную кровь, пока удары не стали глуше, реже, и наконец не стихли совсем.
Она открыла окно, когда всё закончилось.
Глаз исчез. Тишина легла на сад плотно, неестественно — даже сверчки замолчали.
Римма шагнула назад от окна — и увидела себя.
Со спины. Стоящую у окна, глядящую в сад.
Ноги отказали на секунду. Потом её прорвало — страх и полная беспомощность разом, слёзы покатились сами, без разрешения. Она попятилась к двери и наступила босой пяткой на осколок графина, так и оставшийся на полу.
Боль полоснула вверх по ноге — и в этот момент фигура у окна резко обернулась.
Лицо было спокойным. Безмятежным. Слишком спокойным.
Потом рот открылся — шире, чем позволяли человеческие челюсти, — и лицо поплыло, перекосилось, вывернулось наизнанку в нечто, на что было физически больно смотреть. Личина. Чужая, чудовищная маска там, где только что было её собственное лицо.
Личина не двигалась с места.
Римма медленно подняла руку — сама не зная зачем — и сделала шаг к ней.
Личина завопила.
Крик ударил по ушам так, что Римма зажала их ладонями, скорчилась, — и почувствовала, как между пальцев потекла кровь, тёплая, липкая.
Крик оборвался разом.
Личина молчала. Потом начала смеяться — низко, гортанно, смех спускался всё ниже, тяжелел с каждой нотой, пока не превратился в звук, который не мог издавать ни один человеческий голос.
И бросилась в окно.
Римма побежала следом — попыталась. Комната вдруг стала длиннее, вытянулась, как во сне, где бежишь и не приближаешься. Она почти успела — и личина снова возникла за окном.
Голова. Гигантская, больше кареты, поднимающаяся медленно: что-то огромное вставало с колен по ту сторону стены. Глаз с луны сидел теперь на ней — единственный, во всю морду, застилая собой весь сад.
Римма хотела бежать. Тело не послушалось.
Она посмотрела вниз, на свои ноги.
Сломаны. Вывернуты под теми же углами, что и голова Родерика на утоптанной земле двора.
Личина поднималась выше. Когда её рот поравнялся с окном, она закричала снова — и стекло взорвалось внутрь тысячей осколков, летящих прямо на Римму.
Она закрыла лицо руками.
Римма открыла глаза в своей постели.
Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она рывком осмотрела комнату — тени на месте, ничего лишнего, окно закрыто, целое.
Она посмотрела на руку.
Рана затягивалась. Но по-прежнему оставалась открытой.
Глава 11 Барон-приблуда
Виталий
Солнце пробивалось косо, через щель между занавесками, ложилось узкой полосой на скомканную простыню и грело плечо. Виталий лежал на спине, слушал переклик петухов за стеной и думал, что впервые за три дня в этом мире ему удобно и ничего не болит.
Кроме головы. Голова гудела тяжело и ровно — так, как гудит наутро, когда накануне выпил лишнего. А лишнего он выпил.
Вчерашний день до сих пор проворачивался в памяти рывками: мокрый круг вытоптанной травы, свёрнутая голова Родерика на утоптанной земле, слово «барон», произнесённое так, будто это ругательство. А потом стемнело, господа разошлись по своим комнатам, музыканты уложили инструменты — и двор остался за теми, кто пониже. Вот тут его наконец и приняли.
Первым подсел Дарик. Хлопнул по плечу так, что чуть не вбил в лавку, сунул в руку кружку и сказал что-то вроде «а неплохо ты его, приблуда». Потом подтянулись солдаты. Потом ещё какие-то, кого Виталий днём и в лицо не знал. Наливали, чокались, тянулись кружками через стол. Кто-то уже пересказывал соседу божий суд — и пересказывал так, что Виталий сам себя не узнал: в чужой байке он стоял спокойно, ждал, а потом одним ударом уложил баронета. Про то, как он захлёбывался в водяном коконе и бил вслепую, в байке не было ни слова.