Он промолчал об этом.
Римма достала из ящика стола небольшой мешочек, высыпала на карту горсть монет — медных, серебряных, пару золотых.
— Медь — на медь всё покупаешь на рынке: хлеб, эль, гвозди. Серебро — уже посерьёзнее, за серебряную монету можно неделю прожить в приличной гостинице. Золото… — она подняла одну монету, покрутила в пальцах, — золотом расплачиваются за коня, за землю, за долги.
— А сколько стоит человек? — спросил Виталий, не подумав, и тут же пожалел о вопросе — Римма подняла на него взгляд, в котором мелькнуло что-то тяжёлое.
— По-разному, — сказала она сухо. — Смотря какой. Крестьян обычно покупают деревнями. Поденщики по медяку в день. Ремесленники дороже, лекари и ученые еще дороже.
Он взял перо и лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу, начал записывать названия монет — получалось с трудом, пара капель упала на лист. Буквы выходили кривыми и неровными: одна шире, другая уже. Рука двигалась сама, а мысли текли в сторону — про Крорн, про графа, про то, что услышал от Риммы.
Не дописал: вмиг понял, что нужной информации не так уж много — только имена. Но, как водится в средневековье, любой выскочка в любой дыре расскажет, что он за важный человек и откуда родом.
Римма перегнулась через стол, посмотрела на его записи — и вдруг замолчала на полуслове, сузив глаза: разглядывала непонятные значки с той же внимательностью, с какой Марра когда-то разглядывала его самого у ворот Эшкорна.
— Что это?
— Мой почерк, — сказал Виталий, чувствуя себя неловко, будто его застали за чем-то запретным.
— Это не буквы, — сказала она медленно. — Это узор какой-то.
— Это мой язык. Странно, да? — Он потёр лицо ладонью. — Я, видимо, до сих пор пишу как дома. Хотя думаю уже нормально, на вашем, и говорю тоже. А ну-ка. — Он глянул на карту и прочитал названия разных мест. Они были написаны другим, чужим языком.
Если не думать об этом, а просто говорить или читать, я знаю оба языка настолько хорошо, что не вижу между ними разницы. Они оба в голове.
Виталий попробовал написать на местном языке. Буквы по-прежнему выходили кривыми и расплывчатыми, но он отчётливо видел, как из-под пера выползает фраза «привет! как дела?» на языке Риммы.
Римма смотрела на строчку ещё несколько секунд, потом покачала головой — не испуганно, скорее заворожённо.
— Странный ты, барон-приблуда, — сказала она тихо, и в этом «странный» впервые за утро прозвучало что-то похожее на тень улыбки.
Римма объяснила Виталию ещё кое-какие вещи. У барона должна быть печать и письменные принадлежности. Должны быть люди, помогающие с делами: посыльные, прислуга, лекарь, всевозможные советники. Как устроены налоги, как и с кем торговать. Ещё рассказала про опасности, которые таятся в деревнях вдали от крупных городов. Разные банды и обнищавшие крестьяне терроризируют мелкие деревни и путников на трактах. Бывшие солдаты, разорившиеся или потерявшие честь рыцари тоже сбивались в шайки и творили свои тёмные дела вдали от оживлённых трактов.
Когда урок наконец закончился, Виталий с облегчением выдохнул. Учиться он любил, но средневековые законы и правила укладывались в голове с трудом. В университете он привык слушать лектора, писать конспекты, готовиться дома и читать дополнительную информацию в интернете. Римма же просто набрасывала одно за другим, прыгая с темы на тему, и, когда Виталий вышел в сад, он запаниковал и принялся судорожно вспоминать, что она говорила.
Ладно, потом вспомню. Сейчас пусть информация приживётся.
Сад встретил его прохладой и запахом влажной травы после недавнего дождя.
Виталий вышел подышать, унять голову после карты и монет, и застал во дворе суету: свита Айронвейла грузилась в спешке, без той торжественности, с какой приезжала. Лошадей запрягали быстро, слуги таскали сундуки бегом, а не степенным шагом, каким полагалось при отъезде знатных гостей.
Поодаль, у конюшен, он увидел Лину. Она стояла и поглаживала лошадь. Он решил подойти. Когда подошёл ближе, увидел, как Лина, не скрываясь, шепчет что-то лошади на ухо. Лошадь жевала траву, изредка пофыркивая в ответ.
Конюшня пахла сеном, навозом и лошадиным теплом — запахом, к которому Виталий привык ещё ребёнком в деревне так, что почти не замечал его.
— Я говорила с Маррой, — начала Лина, даже не оборачиваясь. — Она передала всё, что хотела, маркграфу. Сегодня отправятся в обратный путь. Я вернусь с ними, в Эшкорне есть дела.
— О, — настроение мгновенно испортилось. Ему казалось, они будут вместе надолго: сперва здесь, потом в его крепости, а потом и поженятся.