Виталий шёл следом, и лес закрывался за его спиной.
Глава 2. Кровь из камня
Римма
Маркграф Торнео не спал всю ночь.
Римма знала это без слов. Он стоял у засохшей груши ещё до рассвета — в старом халате, с кружкой давно остывшего чая, и гладил голую ветку так, как гладят что-то живое. По привычке. По памяти.
— Римма, дочь, подойди.
Она подошла. Согнула колени — как учили, как положено, хотя здесь, перед ним, это всегда казалось лишним. Он ответил поклоном, взял её под руку и повёл по дорожке между клумбами, на которых уже несколько лет ничего не росло.
Рассвет только начинался. Небо на востоке — розовое, неуверенное. Трава блестела от росы. Поместье в такой час выглядело почти красиво: темнота скрывала облупившуюся краску, перекошенные рамы, дикую траву, добравшуюся до подоконников первого этажа. Дом был похож на старого пса — не породистого, не холёного, дворового, побитого, которого давно никто не кормил как следует. Но своего. Она любила его именно таким и никогда не говорила этого вслух, боясь, что прозвучит как смирение.
— Давно, когда тебя ещё не было, — начал отец, и Римма узнала этот тон: негромкий, ровный, с той особой интонацией, которая означала, что болит, — этот сад был другим. Стриженые кусты, розы вдоль стены. Твоя мать следила за каждым кустом лично. Садовник боялся её больше, чем меня.
Он остановился. Снова тронул ветку груши.
— Сначала не стало её. Потом сада. Потом дома. А потом Злободан поставил клеймо — и ушло остальное.
Римма молчала. Она слышала эту историю много раз — не в словах, а в том, как отец выглядел каждое утро. В том, что камердинер давно не приходил. В том, что халат, который когда-то шили на заказ, держался теперь на двух пуговицах из трёх.
Дорожка вела к старой каменной скамье в дальнем углу — той, где бабушка читала книги по утрам. Лепнина почти скрылась под мхом, но если знать, куда смотреть, можно было различить герб: сокола в терновом венце. Потрескавшегося, поросшего — но всё ещё там.
— Я не поеду с тобой, — сказал отец. Не вопросом — констатацией. — Собрание баронов. Отменить не могу, а быть в двух местах сразу я не научился.
— Знаю, отец.
Совет земель. Может, и вправду не может.
А может, вы просто нашли повод не ехать.
Она не сказала этого вслух. Она давно научилась не говорить отцу того, что он и без неё знает про себя сам.
Он возил меня к Камню, когда мне было пять. Камень тогда промолчал. Всю дорогу назад отец держал спину прямо и говорил о другом, а дома заперся у себя до вечера и не вышел к ужину.
Теперь мне семнадцать.
Если Камень промолчит снова — он не хочет стоять рядом и видеть это во второй раз. И не хочет, чтобы это видели чужие люди, которые поедут с нами, а потом будут рассказывать: маркграф Торнео второй раз возил дочь к Камню. И второй раз впустую.
Он не боится за меня. Он не поедет, потому что не выдержит смотреть.
Он сел на скамью, поставил кружку на камень. Посмотрел на дом.
— Ты едешь в Эшкорн. Близится крайняя дата для обряда.
— Да.
Птица в ветвях попробовала голос и замолчала — рано ещё.
— Ты боишься? — спросил он.
Римма подумала, прежде чем ответить. Не потому, что не знала, — потому что хотела сказать точно.
— Нет. — Пауза. — Я уже приняла это. Скорее всего, Камень покажет то, что я и так знаю. Что магии нет. Что я обычный человек.
Отец не стал разубеждать. Она была ему за это благодарна.
— И что тогда?
— Тогда придётся брать другим. — Она обхватила себя руками, хотя было не холодно. — Мозгами. Хитростью. Связями, которые ещё придётся наладить. Злостью. Злости у меня достаточно.
— Злоба — плохой советник, дочь.
— Я знаю. Но хорошее топливо.
Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно. Что-то среднее между смехом и вздохом.
— Тебе нужно думать о партии, — сказал он, и Римма сразу поняла, что этот разговор он вёл про себя не одну ночь. — И думать не здесь. Здесь женихов нет. Здесь округ, где половина дворян в опале, а вторая половина ждёт, на чью сторону упадёт монета.
— Отец.
— Дослушай. — Он не повысил голоса. — За границей, за землми Балетори, сидят герцоги, которые не присягнули Злободану так же, как не присягнули мы. У двоих есть сыновья. Достойные дома. Старая кровь. — Он смотрел не на неё, а на мёртвый сад. — Такой брак — это не тихая жизнь в поместье, Римма. Это союз. Это чужие копья за нашей спиной в тот день, когда они нам понадобятся. Это единственная стена, которую я ещё могу для тебя выстроить.