Архимаг Коррин принимал в широкой библиотеке — заставленной книгами до потолка, с одним высоким окном, из которого падал столб пыльного света прямо на стол. Пыль в этом столбе висела недвижно, будто время в комнате шло медленнее, чем снаружи; пахло старой кожей, воском, отсыревшей бумагой и чем-то ещё — сухим, травяным, вроде растёртого между пальцев чабреца. Полки уходили в полумрак под самый свод, и Виталий, задрав голову, не увидел, где они кончаются. Тысячи корешков, тёмных, потрескавшихся, с выцветшими буквами. Кто-то потратил на всё это не одну жизнь.
Старик сидел за столом — сухой, седой, с лицом, изрезанным морщинами так плотно, что оно казалось выточенным из старого дерева. Руки, лежавшие поверх раскрытой книги, были тонкие, в бурых пятнах, с узловатыми костяшками, но пальцы не дрожали.
Первой к нему зашла Римма. Виталий ждал за дверью, слышал только приглушённые голоса за толстой створкой, ни слова разобрать не мог, как ни прислушивался. Устав стоять, опустился на корточки, оперся спиной о холодную стену и стал считать трещины в каменной кладке напротив. Досчитал до двадцати с чем-то, когда дверь открылась.
Римма вышла бледная, сильнее прежнего, с лицом, на котором застыло что-то похожее на потрясение. Взгляд её скользнул по Виталию и тут же ушёл в сторону, будто она не могла сейчас смотреть ему в глаза.
— Что он сказал? — Виталий поднялся, но она уже прошла мимо, к дверям коридора, ничего не ответив, только качнула головой: не сейчас, потом.
Что-то потянуло его следом — коротко, глухо, где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не тянет. Он остался стоять.
Странная штука. Она бледнеет — а меня точно за верёвку дёргают вслед. Кто она мне? Девчонка, которую и знаю-то без году неделя. А привязь своё гнёт: фамильяр, будь он неладен. Хрен разберёшь, где кончаюсь я и начинается их магия.
Ладно. Значит, потом. Видать, новости совсем плохие. А что, если я — это и есть её магия? У меня железный живот и кулак, а она так и осталась ни с чем. Наверное, поэтому и расстроена: магией-то особо не похвалишься, когда вся твоя магия — чужой мужик с крепкой кожей. Репутация упадёт ещё ниже, а ей и так при дворе несладко.
Он вошёл. Дверь за спиной закрылась мягко, отрезав коридорный шум. Коррин поднял на него глаза — светлые, слишком внимательные для такого дряхлого тела, — и от этого взгляда стало не по себе: будто старик разом увидел его насквозь и не нашёл там ничего нового.
— Садись, барон.
Виталий сел напротив, на неудобный деревянный стул. Подлокотников не было, стол стоял далеко, и куда деть руки, он не знал. Сложил их на бёдрах перед собой, как в детстве, когда мать отчитывала его за разбитые стёкла в соседней пекарне. От этой позы стало смешно и стыдно разом — взрослый вроде мужик, а сидит перед стариком, как напроказивший пацан.
— Расскажи мне про свой мир, — сказал старик без предисловий. — Коротко. Что там есть, чего нет здесь.
— Магии нет, — сказал Виталий. — Совсем. Зато есть машины, которые ездят сами, без лошадей, — железные кареты, только удобнее и быстрее. Самолёты — летают по воздуху, возят людей на другой конец света за несколько часов; большие железные птицы, по три сотни человек за раз. Огнестрел — стреляет металлом на бешеной скорости, убивает издалека, ни меча, ни лука не надо. Рабов нет. Крестьян в вашем смысле тоже: люди работают за деньги, а не потому, что родились на чужой земле. Налоги платят государству. Права у всех примерно равные. Есть штуки с ладонь размером — говоришь с человеком на другом конце земли. Есть картины, которые двигаются: покажут хоть битву, хоть море, хоть как прямо сейчас кто-то говорит в другой стране. Есть железные люди — роботы; ими управляет железная коробка по указке человека. Таскают тяжёлое, работают без устали или там, где человеку нельзя.
Он выложил это на одном дыхании и ждал удивления, недоверия — того выражения, когда у собеседника отвисает челюсть. Следил за лицом старика, ловил реакцию.
Не дождался.
— В хрониках схожие пришельцы уже упоминались, — сказал Коррин спокойно, будто речь шла о погоде. — Не часто. Раз в несколько поколений. Но сейчас — о тебе.
Значит, я не первый. Ну хоть какое-то облегчение — не самый первый идиот, свалившийся сюда с неба. Интересно, сейчас тут есть хоть кто-то из моего мира? Или пусть не из моего — из другого?