Коррин вскинул седые брови, удивившись разнообразию вариантов. Потом улыбнулся — впервые за разговор, — и в этой сухой короткой улыбке мелькнуло что-то живое.
— Занятный вы человек, барон. И каково же вам сейчас — сидеть тут и говорить с тем, кого сами считаете ненастоящим. Ничего не хотите добиться. Не боитесь за свою жизнь. Интересны одни лишь надобности: еда, нужник, женщины. А до прочего и дела нет.
Он сказал это без укора, скорее с любопытством естествоиспытателя над редким насекомым, — и оттого попал точнее, чем попал бы упрёком.
— Да, у нас это депрессией зовут, — попробовал пошутить Виталий. Шутка вышла так себе, но старик, кажется, оценил саму попытку.
— Скажите, а маркграф правильно делает, что гонит меня со двора? — И тут, против ожидания, вышло не праздно, а с нажимом, будто наболело. — Я ведь фамильяр его дочери. Магией, по идее, задумано, чтобы я был при ней. Я железный — значит, должен девчонку защищать. А меня — в какой-то Крорн, на болота, к чёрту на рога. Сидеть в руинах и пробовать на вкус ваше средневековье. — Он и сам не ждал, что скажет это вслух, да ещё так. — Я в этот мир свалился как её магия. А теперь выходит — магия отдельно, я отдельно, поезжай куда подальше.
Старик смотрел на него внимательно, без улыбки.
— Я поговорю с Геллертом, — сказал Коррин. — Человек он разумный, хоть и гордый. Слово, данное при всех, сдержит. Но как выкрутиться из этого — придумает.
— Благодарю, архимаг.
— Что ж, барон. — Старик опёрся ладонями о стол, показывая, что разговор окончен. — Рад знакомству и желаю удачи на новой вотчине. Будут вести — пошлю за тобой. Найдёшь меня в Солдаре. А сейчас — доброго вечера.
Виталий поднялся, кивнул и пошёл к двери, чувствуя спиной внимательный светлый взгляд, провожавший его до порога. Уже взявшись за ручку, услышал, как сзади снова заскрипело перо. Старик опять писал.
Римма ждала его в коридоре, у окна, обхватив себя руками, — той же позой, что утром за столом, только теперь в ней читалось не оцепенение, а что-то острое, готовое сорваться. За окном синели сумерки, и в стекле её отражение стояло рядом с ней — такое же тонкое и напряжённое.
— Ну как? — спросила она, едва он приблизился.
Он подошёл — и то глухое, под рёбрами, что тянуло его, вдруг улеглось, будто отпустило.
Вот же дрянь. Рядом с ней — ровно. Отойду — снова дёргает. Как собака на привязи.
Он согнал эту мысль.
— Странно, — Виталий пожал плечами. — Сказал, тело включает защиту, когда мне или тебе грозит смерть. А насчёт твоей магии… я вроде подкинул ему одну мысль, он обещал подумать, и всё такое.
Она стояла, глядя в пол, и Виталий видел, как дрожат стиснутые на локтях пальцы — мелко, безостановочно, она и сама, похоже, не замечала.
— Госпожа Римма. Что он сказал тебе?
Она подняла взгляд — и он не был спокойным. В нём стояла та особая ясность, что бывает у людей, только что услышавших про себя то, чего знать не хочется.
— Что моя магия — не игрушка, — сказала она резко, будто вытолкнула слова силой. — Что если я не возьму эмоции под контроль, магия крови сожрёт мою личность. Разрушит разум. — Голос сорвался на середине, и она на миг замолчала, словно сама испугалась сказанного. — А заодно убьёт и тебя, и всех, кто мне близок. Потому что мы связаны неразрывно. А если совсем худо — выйдет из-под контроля, и тогда пострадают люди.
— Ясно, — тихо сказал он. Сказать было особо нечего. — Ты в порядке?
— Нет. — Она резко, коротко мотнула головой. — Я ничего не понимаю. Мне паршиво вторые сутки, никто толком не объяснит, что со мной творится, а теперь ещё это.
Она замолчала, и по лицу было видно, как внутри что-то ломается — не вслух, не для чужих глаз, но Виталий уловил. Совсем девчонка ведь. Взвалили на неё всё это, а она и поплакать толком не может — при дворе, при слугах, при чужом мужике из другого мира. Держится.
— И знаешь что ещё? — сказала она, и голос вдруг зазвенел от того, что копилось, похоже, всё утро. — Я не понимаю, зачем отец ссылает тебя в этот Крорн! Нам надо быть рядом, учиться держать связь. Ты мой защитник, мой фамильяр — а он гонит тебя за тридевять земель, будто это ничего не меняет!
Вот и она о том же. Ему бы обрадоваться, что не он один считает эту ссылку дуростью. А радости не было.
— Римма, твой отец здесь главный, — сказал он как можно спокойнее. — Его слово — закон. У меня выбора нет.
Она сжала губы, будто хотела добавить что-то и передумала. Что тут скажешь — правда, и от этой правды ей только хуже.
— Я поговорю с ним ещё раз, — сказала она наконец, тише, но с той же упрямой твёрдостью, которую Виталий уже научился узнавать. — Попробую рассудить.