— Хороший бой, барон! — Бренн пожал Виталию руку. Подхватил Викеля под плечо, поднимая на ноги.
— Приду в себя — может, ещё станцуем? — спросил скрюченный Викель.
Бренн развернулся и пошёл к выходу, унося повреждённую вещь с собой.
Двор встретил Виталия прохладным ночным воздухом, звёздами, рассыпанными по чёрному небу гуще, чем он когда-либо видел в Кирове, — там небо всегда подсвечивало заводскими огнями, оранжевым маревом на горизонте, а тут ничего не мешало, и звёзд было столько, что кружилась голова, если задрать её надолго. Виднелись даже туманности или рукава галактик. Пока шёл к себе, он запнулся несколько раз, потому что не отводил взгляда от ночного неба.
Лина ждала у выхода, руки за спиной, пальцы собраны в замок. Стоит, покачивается, время от времени пиная траву босой ногой.
— Живой, — сказала она, оглядев его с ног до головы.
— Живой, — подтвердил он и потрогал бок, куда прилетело в самом начале. Синяк будет знатный. Но синяк — это ерунда, синяк — это по-честному.
Она пошла рядом, не спрашивая подробностей, и он тоже не торопился рассказывать — злость постепенно уходила, растворяясь в прохладе и тишине, оставляя после себя ровную, почти умиротворённую пустоту. Так бывало и раньше, после тяжёлых спаррингов: сначала трясёт, а потом накрывает этой ровной, чистой пустотой, когда ни о чём не думается и хорошо.
Он посмотрел на свои руки — целые, обычные на вид, ничем не отличающиеся от рук любого другого человека. И всё же расплавившие сталь.
А магия-то, в натуре, прикольная. Я реально непробиваемый.
Он усмехнулся своим мыслям, и Лина, покосившись на него, тоже улыбнулась — коротко, одними уголками губ, но искренне.
Они пошли дальше, под звёздами, вдоль тёмной стены, не торопясь возвращаться. Где-то заржала лошадь, звякнула цепь у колодца, потом снова стало тихо.
— Я уезжаю, — сказала Лина. Сказала просто так, между шагами, глядя перед собой. — Сейчас.
Виталий сбавил шаг. Слова дошли не сразу — как удар Викеля по рёбрам: сначала звук, потом боль.
— Уже?
— Да. — Она пожала плечами, всё так же не глядя на него. — Марра со старейшинами готовятся в дорогу. Нам пора.
— А ты… — Он хотел спросить, надолго ли, но по её лицу понял, что вопрос дурацкий, и переформулировал: — А зачем? Что тебе там?
— Там мой дом. Там у меня дела и заботы, — сказала она коротко, тем тоном, каким закрывают тему. И, помолчав, добавила чуть мягче: — Так надо. У каждого свой путь, барон. Твой — в Крорн. Мой — в Эшкорн. Если бы могла, я бы осталась с тобой дольше.
Барон. Раньше она его так не называла — только по имени или вообще никак. От этого слова вдруг стало холоднее, чем от ночного воздуха.
Вот тебе и выпустил пар.
Он молчал, не зная, что тут говорят в таких случаях. В его мире было проще — обменялись номерами, «созвонимся», и разошлись, зная, что, скорее всего, не созвонятся, но хоть слова есть. А тут ни номеров, ни «созвонимся». Уехала — и всё. Мир большой, дорог мало, письма идут месяцами, если вообще доходят.
— Понятно, — сказал он наконец. — Жаль. Ты нормальная. С тобой не скучно.
Лина фыркнула — то ли от неожиданности, то ли от того, каким корявым вышло у него это признание.
— «Нормальная», — повторила она, качая головой. — У вас там, видно, так девушкам и говорят.
— У нас там ещё хуже говорят, — честно сказал Виталий. — Считай, это был комплимент.
Она остановилась, повернулась к нему — прямо, всем корпусом, — и посмотрела своим этим взглядом, взвешивающим, немигающим. Долго. Потом протянула руку — не для поцелуя, как здесь принято было с дамами, а по-простому, ладонью, как равному.
— Не умри без причины, барон, — сказала она. — И с причиной тоже постарайся не умирать.
Он пожал её ладонь — узкую, но крепкую, с жёсткими мозолями, каких не бывает у изнеженных барышень.
— И ты береги себя, — сказал он. — В этом вашем Эшкорне.
Она задержала его руку на секунду дольше, чем нужно было для простого прощания, потом отпустила. Виталий поймал её и обнял — крепко, вдохнул её запах, может быть, в последний раз. Лина ответила на объятие. Потом развернулась и пошла к казармам — прямая, тонкая, растворяясь в темноте между факелами, ни разу не оглянувшись.
Виталий постоял ещё немного во дворе, задрав голову к чужому небу с чужими звёздами, и поймал себя на том, что впервые за все эти дни ему по-настоящему чего-то жаль. Ни тела, оставшегося в ванной. Ни его дома и родных. А жаль, что вот эта странная девчонка уезжает. Прямо сейчас.
Он опустил голову и медленно пошёл к своей комнате.