Римма молчала.
Он не предлагает мне спрятаться. Он предлагает мне уехать туда, где я буду стоить дороже.
И он прав, и это самое обидное.
— Вы хотите отправить меня за границу, — сказала она наконец. — Прочь отсюда. Чтобы, если тут всё рухнет, осталась хотя бы я. За чужой стеной, в чужом доме, замужем за человеком, которого впервые увижу на собственной свадьбе.
— Да, — сказал отец. Просто. Не отводя глаз. — Именно этого я и хочу.
— Потому что не верите, что мы выстоим.
— Потому что я маркграф, — сказал он, — и обязан считать все ходы. Включая тот, на котором меня уже нет.
Тишина.
Птица наконец решилась и запела — коротко, неуверенно, будто пробуя воздух.
— Я подумаю, — сказала Римма.
Она не собиралась думать. Он это знал. Но оба сделали вид, что это ответ, потому что настоящего ответа сегодня не было ни у кого.
— Мне нужно было сказать это хотя бы раз, — проговорил он тише. — Я не хочу, чтобы ты потратила жизнь, латая то, что рушится само. Иногда разумнее вынести из горящего дома то, что дорого, чем сгореть вместе со стенами.
— Я не собираюсь гореть, отец. И не собираюсь бежать.
— Нет?
Римма открыла рот и закрыла. Подумала.
— Нет, — повторила она твёрже. — Бежать — это спасать себя. Я хочу спасти нас. Это разные вещи.
Отец смотрел на неё долго — так смотрят, когда хотят запомнить. Что-то между гордостью и печалью, и она никогда не могла понять, чего там больше.
— Ты удивительная девушка, Римма. Любая другая дворянка на твоём месте давно бы согласилась на партию и не спорила.
— Любая другая дворянка не читала по ночам хроники Торнео и не знала, чем был этот род до Злободана.
— Это я виноват. Не надо было оставлять библиотеку открытой.
— Надо было.
Рассвет разгорелся. Небо из розового стало золотым, свет пополз по траве, лёг на колени отца. Он выглядел в этом свете старше, чем обычно. Или просто Римма смотрела иначе.
— Как твои ощущения? — спросил он тише. — За эти недели — ничего?
— Ничего. — Ровно, как факт. — Я перечитала всё, что было в библиотеке про признаки пробуждения. Ни одного нет. Совсем.
— Камень Ауры видит то, чего не видим мы.
— Возможно. Но книги говорят: если до совершеннолетия не было ни вспышки, ни ощущения, ни случайного выброса — шанс ничтожно мал. Я еду за подтверждением. Не за чудом.
Отец сжал кулак на колене — крепко, так что костяшки побелели. Она заметила. Ничего не сказала.
— Даже если Камень промолчит…
— То я всё равно останусь наследницей Торнео. Маг я или нет — это не меняет крови. Это меняет только то, как другие на меня смотрят. А на то, как другие смотрят, мне…
Она осеклась. Помолчала и всё-таки закончила, тише:
— Мне не всё равно. Было бы проще, если бы было всё равно. Но я с этим справлюсь.
Он встал. Медленно, придерживаясь за спинку скамьи, — чего раньше не делал. Протянул ей руку, и они пошли к дому.
У крыльца стоял Бренн — уже в дорожном плаще, уже проверявший подпруги на её лошади. Увидев их, молча кивнул. Бренн всегда был готов раньше всех и никогда об этом не говорил. Одно из немногих его качеств, которые Римму не раздражали.
— Лошадей приготовил, — доложил он отцу, не Римме. Это была его привычка — докладывать лорду, хотя ехала она. Она решила пока не делать из этого историю.
— Сколько людей? — спросил отец.
— Четверо охраны и я. Эда едет с госпожой. Дорога через Айронвейл спокойная. Я отправил дюжину рыцарей вперёд — разделятся на трактах, будут ждать у съезда на Эшкорн. Вассалам отправлены гонцы, на своих землях сами обеспечат порядок. Если пойдём быстро — к вечеру второго дня будем на месте.
Отец кивнул. Взял Римму за обе руки — жест, который она помнила с детства.
— Что бы Камень ни показал — это не приговор. Это просто сведения. Ты понимаешь?
— Понимаю, отец.
— И слушай Бренна. Я знаю, что ты его недолюбливаешь.