— Похвальная пронецательность, барон. Редкая в наши дни. Но есть и другой выбор.
— И какой же? — спросил Виталий хотя уже понимал.
— Очевидно, не поддерживать никакую.
Тракт вильнул к реке, и впереди показалась развилка — налево, вдоль берега, уходила дорога на Крорн; направо тянулась другая, к мосту.
Хорн натянул поводья, останавливая повозку.
— Здесь я вас покину.
Он спрыгнул с облучка — легко, несмотря на возраст, читавшийся в морщинах у глаз, — и, прежде чем Виталий успел спросить, что дальше, протянул руку. На раскрытой ладони лежал плоский металлический жетон — тёмный, без надписей, с одним выбитым знаком, похожим на птицу с расправленными крыльями.
— Держите. Телегу отгонит человек, он вас уже ждёт у Крорна — свой, доверенный, не переживайте. А это, — он качнул жетоном, — на будущее. Если что надумаете, барон, отдайте его любому мужику в тех краях. Он всё сделает — найдёт меня, передаст, что нужно. И если решите, что хотите обсудить что-то из сказанного, — тоже отдайте жетон. Я узнаю.
Виталий взял жетон — тяжелее, чем ожидал, будто в металл было добавлено что-то сверх обычного железа.
— А если решу, что вы мне не нужны?
— Тогда жетон просто будет лежать у вас в кармане, — сказал Хорн и улыбнулся уже без всякого расчёта в лице, почти по-человечески. — Так тоже бывает. Удачи вам в Крорне, барон. Она вам понадобится.
Он развернулся и пошёл не к мосту, а прямиком к реке — не оглядываясь, ровным, неторопливым шагом человека, у которого всё продумано на три хода вперёд.
Виталий смотрел ему вслед, машинально сжимая жетон в кулаке.
У самой воды Хорн не остановился и не полез в лодку, которой там даже не было. Он разбежался — коротко, три широких шага, — и прыгнул.
Прыжок вышел длинным. Слишком длинным для человека без разгона по прямой, без трамплина, без ничего — не меньше пяти метров, отметил про себя Виталий с той частью мозга, которая всё ещё меряла мир в метрах и секундах, привычно, спортивно. Хорн приземлился на палубу пустой баржи, что как раз проходила мимо, идущей вверх по течению — приземлился мягко, на согнутые ноги, будто спрыгнул с бордюра, а не перелетел добрую половину реки.
Ну ясно. Не просто вербовщик.
Баржа невозмутимо шла, унося Хорна обратно к Айронвейлу, и Виталий так и остался, пока Викель не подъехал ближе.
— Что он говорил? — спросил Викель, глядя туда же, на удаляющуюся баржу.
— Вербовать пытался, — сказал Виталий, разжимая кулак и рассматривая жетон на ладони. — И, кажется, у нашего маркграфа большие проблемы. Больше, чем я думал.
Викель промолчал, но лицо у него стало серьёзным — тем самым выражением, которое Виталий уже научился читать как «дело плохо, но говорить об этом сейчас смысла нет».
Отряд свернул, к Крорну.
За очередным мостиков через канавку, тракт херел и телегу затрясло сильнее. Хороший гладкий камень которым умощена дорога между Торнео и Айронвейлом исчез. Теперь тянулся более редкий разномастный камень. Потом и вовсе пошла земля. Потянулись поля, перелески, деревни с дымками. Дорога теперь шла на юговосток, и с каждым часом народу на ней прибавлялось — то и дело приходилось сторониться, пропуская обозы купцов, груженные под завязку телеги крестьян, пеших путников с котомками за плечами.
Ближе к середине дня начали попадаться солдаты в незнакомых цветах — синее с белым, с гербом русалки на груди, который принадлежал Карвесту.
— Карвестские, — пояснил Викель, заметив его взгляд.
— А мы разве не в землях Айронвейла ещё?
— Так то оно да, но тут всё сплошь перепутано, — Викель повёл рукой в сторону дороги. — Тракт — земля свободная, ничья. Айронвейл, Торнео, Карвест — все трое тут границами сходятся, и все трое по этой дороге ходят. Кто попробует прижать чужих солдат на тракте — раздует ссору на ровном месте, а этого никому не надо. Вот и терпят друг друга.
Природа вокруг постепенно менялась — холмы становились более пологими, поля уступали место садам, в воздухе появилась какая-то южная нотка. Ирна текла теперь шире и ленивее, и на её берегах то и дело виднелись рыбацкие деревушки, сети, растянутые для просушки.
К вечеру дорога начала петлять, огибая кряжи, и постепенно втягиваться в места более дикие — реже деревни, реже пашни, чаще пустоши да заросли кустарника вдоль обочин. Где-то далеко слева темнела кромка Верендила, а впереди, угадывались очертания болот — не видных ещё, но уже чувствующихся по особому сырому духу в воздухе.