— Тогда нам нужно, чтобы на Крорн напали, — сказал Ренье задумчиво, и это прозвучало так буднично, что Римма посмотрела на него внимательнее.
— Нам нужно, чтобы на Крорн напали и чтобы Крорн выстоял, — поправил Бренн. — Это, знаете ли, немного разные приказы.
Гонца в Солдар отправили в тот же час. Гаспар отсчитал деньги на дорогу и не поскупился — Римма отметила и это тоже.
Отец нашёл её вечером во дворе, у той самой скамьи с потрескавшимся соколом.
— Ты боишься? — спросил он.
— Да, — сказала она. Врать не имело смысла: он видел её насквозь, и она не собиралась тратить на это силы.
— Я тоже.
Он сел рядом. Взял её руки в свои — те самые, что гладили мёртвую грушу и писали приказы о наёмниках.
— Страх — это нормально. Все боятся. Просто делают, — сказал он. — Иначе будет хуже.
Выехали на рассвете.
Небо было серым, низким, с розовой полосой на востоке — точно таким же, как в то утро, когда она уезжала в Эшкорн. Туман лежал по полям и скрывал ноги лошадей, и отряд будто плыл по молочной реке.
Только теперь всё было наоборот.
Тогда она уезжала за магией и боялась, что её не окажется. Теперь она уезжала с магией и боялась, что её окажется слишком много. Тогда отец провожал её к обряду. Теперь — в столицу, где на неё будут смотреть как на вещь, которую нужно освидетельствовать, взвесить и внести в список.
Он стоял на крыльце. В халате — для чужих глаз.
Изменился он внутри. А снаружи снова надел старое.
— Береги себя, — сказал он.
— И вы.
Она не обернулась. В прошлый раз — чтобы не сорвать маску. Сейчас — ровно потому же.
Ехали два дня. Дорога на Солдар шла через земли Торнео — луга с тёмной землёй, речки, не пересыхающие даже в сухое лето, буковые холмы на горизонте. Отряд был большой: сорок человек, Бренн, Эда.
В первый день, у брода, Эда вдруг сказала, ни к кому не обращаясь:
— Хоть бы боги дали сухую погоду.
Бренн хмыкнул.
— Богов у нас поминают в трёх местах, — сказал он. — В суде, в клятве и когда молотком по пальцу. В остальное время они не мешают. И слава им за это.
Эда фыркнула и замолчала.
Они проехали брод. Вода была низкая, лошади шли спокойно.
Римма ехала и думала о своём сне.
Сотни в капюшонах. Пение. Здание, у которого нет названия.
Она перебирала в памяти всё, что читала: хроники Торнео, старые своды законов, книги о войнах. Богов там поминали ровно так, как сказал Бренн, — в присяге и в судебной формуле. Никаких храмов. Никаких хоров. Никаких костяных колонн.
Если такого не строят — значит, строили. Когда-то.
Мысль была неудобная, и она её отложила. Не выбросила. Отложила.
Городок в конце первого дня назывался так незапоминающе, что она забыла название, едва въехали. Гостиница была чистой, с запахом жареного лука и дешёвого эля. Эда пошла устраивать комнаты, Бренн — расставлять людей.
Комната Риммы была наверху, окном во двор. Она сидела у стола и крутила в пальцах монеты, которых Гаспар дал в избытке. Думала о том, сколько здесь стоит хлеб, сколько конь и сколько человек.
Потом на лестнице послышались шаги.
Тяжёлые, неосторожные. Не Эда — та ходила тихо. Не Бренн — тот ходил как кот.
Стук. Резкий, нетерпеливый.
— Госпожа. Откройте. Срочное письмо от вашего отца.
Римма не двинулась.
Гонец? Здесь? Ночью?
Гонец от отца шёл бы к Бренну. Гонец от отца не стучал бы в дверь женской комнаты в полночь, минуя сорок человек охраны во дворе.
— Госпожа? — Голос стал настойчивее. — Это срочно.
Она молчала. Стояла в трёх шагах от двери и слушала собственное сердце.
— Госпожа, я не могу ждать.
Ручка дёрнулась.
И тогда рука её вспыхнула болью.
Не порезом — изнутри, будто под повязкой развернулось что-то живое. Ткань потемнела мгновенно. Кровь пробила бинт и пошла не вниз, как положено крови, а вверх: тонкой струйкой поднялась над ладонью, свилась в воздухе тугим маленьким фонтаном и повисла, дрожа.
Римма смотрела на неё и не дышала.
Кровь висела перед ней, тёмная, живая, и медленно поворачивалась — как поворачивается голова зверя на звук.