И всё равно она здесь. Ночью встаёт на стук. На полу спать просится.
Римма смотрела на неё.
Из всех, кто едет сейчас по этой дороге, только она держится не за цепь.
Потом снова подумала о словах Бренна.
Он неправ. Я не выбирала. Меня выбрали.
Но лицо было ровное.
Это она умела.
Глава 17 Осада
Виталий
Ворота были открыты.
Не выломаны, не сорваны с петель — просто открыты. Одна створка вросла в землю нижним углом, и её, судя по бурьяну в проёме, не двигали года три. Вторая висела на одной петле и чуть покачивалась.
Виталий остановил телегу перед этим проёмом и некоторое время смотрел.
Крепость. Моя крепость.
Стена шла от ворот в обе стороны — сухая кладка, местами провалившаяся, поросшая по гребню травой и молодыми деревцами. С правой стороны в ней зияла дыра, через которую свободно прошла бы корова. Внутри двора — сараи с проваленными крышами, кучи мусора, козы. Главная башня стояла в глубине: приземистая, тяжёлая, единственное, что здесь построили на совесть. Из бойницы второго яруса тянулся дым.
Кто-то там топил печь. В июле.
На стене, у ворот, стояли двое. Копья держали так, как держат жерди, — прислонив к плечу и не думая о них. Один был откровенно пьян: стоял, покачиваясь, и глядел на приехавших с тем ленивым любопытством, с каким смотрят на телегу с навозом.
За спиной у Виталия молча остановились Викель и четверо. Радим на своей кляче остался чуть позади.
— Ну и? — сказал Викель, не поворачивая головы. — Заезжаем, барон?
— Погоди.
Виталий смотрел не на башню. Он смотрел на людей.
Их набралось десятка полтора — гарнизон, надо полагать. Выходили из сараев, из-под навеса, откуда-то из-за конюшни. Не строились, не хватались за оружие — просто выходили и смотрели. Кожаные куртки, ржавые шлемы у половины, у троих вообще ничего, кроме дубин. Мужики как мужики. Немолодые, мятые, с красными лицами.
Пятнадцать. Может, шестнадцать. Ни одного, кто держал бы копьё правильно.
А ещё дальше, у самой деревни, стояли крестьяне. Их было больше — десятка три, — и они не подходили. Смотрели издалека, из-за плетней, из-за телег, как смотрят на грозу, которая идёт стороной и может свернуть.
Виталий слез с телеги. Отряхнул штаны. Пошёл вперёд.
Из башни навстречу вышел старик.
Он был не таким, каким Виталий его представлял. Не жирный, не наглый. Высокий, сухой, с прямой спиной, в старой, но чистой одежде. Седые волосы зачёсаны назад. На поясе — меч, и по тому, как он висел, было видно, что человек носит его всю жизнь.
Он спустился с крыльца, остановился в десяти шагах и сложил руки за спиной.
— Кастелян Гурт, — сказал он. Не поклонившись. — Управляю Крорном пятнадцать лет. С кем имею честь?
— Виталий. Барон Крорнский.
Он достал печать. Показал.
Гурт посмотрел на неё внимательно, дольше, чем нужно, — и Виталий понял: старик читает не печать. Читает его самого.
— Слышал, — сказал Гурт наконец. — Иномирец, которого маркграф поднял в бароны за поединок. Весь тракт об этом говорит. — Пауза. — Что ж. Добро пожаловать, господин.
— Спасибо.
— Только вот в чём дело. — Кастелян не двинулся с места. — Маркграф Торнео должен мне жалованье за четыре года. Мне и людям. Пятнадцать лет я держал эти стены, кормил гарнизон из своего кармана и не получил ни медяка. Пока долг не будет возмещён, я не сдам ключей и не съеду из башни. Это моё право по обычаю.
Он произнёс это ровно и почти скучающе — как человек, который повторял такое не раз и знает, что работает.
За его спиной ухмыльнулись. Кто-то из гарнизона хмыкнул. Один сплюнул.
Виталий помолчал.
Ключей. Он сказал — ключей. От ворот, которые не закрываются.
Ладно. Поговорим на твоём языке, старик.
— По обычаю, — повторил Виталий. — Хорошо. Тогда по обычаю и спрошу.
Он шагнул ближе к башне, задрал голову к перилам.
— Пятнадцать лет ты кормил гарнизон из своего кармана. Ни медяка, говоришь, не видел. — Он повёл рукой по двору: пьяный на стене, обглоданные кости у костра, дыра в стене, в которую пройдёт корова. — Небогато кормил. А карман-то откуда?
Лицо Гурта не дрогнуло. Совсем.
Вот это интереснее любого ответа. Человека, которого ткнули в карман, обычно перекашивает. Машет руками, зовёт бога в свидетели. А ты стоишь. Ты знал, что я спрошу. И заранее решил, что не ответишь.