— Дал, — сказал Виталий. — «Все останетесь живы. Все». Ты стоял рядом и слышал.
— Слышал. — Вжик. — И слышал, за что. За кастеляна. Вы им сказали: вынесете его сюда — не буду разбирать, кто из вас что делал при нём. Вы про службу говорили. Про недоимки, про воровство, про то, что они за него пятнадцать лет держали ворота.
— А это, по-твоему, не служба?
Викель посмотрел на него с искренним удивлением.
— Барон, а вы кастеляну кем девку записывать будете? В недоимку?
Виталий сел на ступень рядом.
Они уже знают. Конечно, знают. Ошим шёл сюда через весь двор.
— То есть слово я не нарушаю.
— Не нарушаете. — Вжик. — Слово вы дали на осаду, и осада кончилась. А это дело отдельное, и суд по нему отдельный, и они это понимают лучше вас. — Викель поднял нож, посмотрел на кромку против солнца. — Вон они стоят. Шушукаются. Как думаете, чего они ждут?
— Что я кого-то накажу.
— Что вы двоих повесите. — Викель убрал камень. — Они этих двоих не любят и за них не встанут. Они ждут, что вы сделаете то, что положено. И если вы не сделаете — вот тогда, барон, у вас будут неприятности.
Ну спасибо. Как всё просто.
— Просто, — сказал Виталий вслух.
— А что тут сложного?
Виталий не ответил.
Он смотрел на свою руку, лежащую на колене. Обычная рука. Мозоли от вожжей.
Сложно то, Викель, что я знаю, как это делается. Я это знаю с той стороны.
Родерик стоял против меня во дворе поместья, и у него был меч и вода, и он собирался меня убить, и я его убил. Мне потом было плохо, но я знал, за что. Он мог. Я мог. Кто быстрее.
А эти двое будут стоять связанные. И у них не будет ни ножа, ни воды, ни единого шанса, и мне не надо будет ничего делать руками. Мне надо будет только сказать слово. Одно слово, и другие люди сделают всё сами.
И вот я сижу тут третий час и не могу его сказать.
— Викель.
— Ну.
— Ты вешал когда-нибудь?
Рыцарь пожевал то, что вечно жевал за щекой.
— Вешал.
— И как?
— Плохо, — сказал Викель просто. — Это всегда плохо, барон. В бою хорошо, а в петлю плохо. — Он встал, спрятал нож. — Но если бы это было хорошо, вешали бы всех к ряду. А так вешают лиходеев.
Он спустился во двор и пошёл к сараю.
Виталий сидел на ступеньке, смотрел, как рыцарь идёт через двор — неторопливо, чуть вразвалку, — и думал о том, что утром этот человек хвалил его за то, что он никого не убил.
Даже сутки не продержался. Рекорд.
Двор просыпался. Кто-то гнал коз, кто-то таскал воду, у сарая стояла кучка гарнизонных — и все они, все до одного, время от времени коротко поглядывали в сторону башни. Ждали.
Радим нашёл его у колодца.
Старик пришёл не с пустыми руками — держал перед собой дощечку, на которой углём было накорябано что-то вроде списка. Он теперь везде ходил с этой дощечкой. Староста.
— Господин.
— Ну?
— Дозвольте спросить. — Радим потоптался. — Вы их как — вешать будете или как?
Виталий поставил ведро на край сруба и посмотрел на него.
— А есть варианты?
— Варианты завсегда есть, — сказал Радим осторожно. — Только вы, господин, человек нездешний. Вы уж послушайте старика, а потом делайте как знаете.
— Говори.
Радим положил дощечку на сруб и загнул палец — узловатый, чёрный.
— Вот смотрите. За что у нас вешают. За убийство. За поджог. За измену — если ворота врагу открыл. За разбой на дороге. И за насилие. — Он посмотрел на Виталия. — Всегда вешали, господин. Хоть при бароне, хоть при короле. Это не вы придумали.
— А примириться? — спросил Виталий. — Заплатить отцу, девке и миром разойтись?
Старик поднял брови.
— Вира — это когда парень девку силком свёл, а потом кается и берёт её в дом. Тогда род с родом мирится, и то не всегда. — Он покачал головой. — А когда солдат из крепости взял девку и держал неделю, а потом выкинул за ворота — это не вира, господин. Это разбой. За это верёвка.
Виталий сел на край сруба.
То есть я тут третий час сижу и мучаюсь, имею ли я право. А я, оказывается, обязан. Отлично. Легче не стало.