Тело привыкает быстрее головы. Запомним и это.
Гурт сидел в той же позе. За сутки он как будто высох ещё сильнее, и седые волосы висели на лицо.
Выглядел старик паршиво. Разбитые губы запеклись, под глазом набрякло, седые космы слиплись, и от него, как от всего тут, несло немытым телом и подвалом. Виталий и сам, надо думать, пах сейчас не розой.
Знал бы ты, по чему я скучаю. Не по интернету. Не по горячему душу даже. По мылу. По зубной пасте. Я чищу зубы веткой и золой, умываюсь из бадьи, и кругом одно и то же: грязь, сырость, вонь и люди, которые моются четыре раза в год по большим праздникам. Средневековье, мать его. В книжках про это не пишут. В книжках это никого не волнует.
Виталий поставил на бочку свечу. Рядом, не торопясь, выложил три вещи: книгу с цифрами, гладкий бронзовый кругляш без знака и флягу. Разложил их отдельно, на виду, как раскладывают инструмент перед работой.
Старик посмотрел на кругляш. Только на него. Один короткий взгляд — и снова в стену.
Ага. Книга — ерунда, а вот эта штука — не ерунда. Уже кое-что.
— Слышал, что было утром?
— Слышал, — сказал Гурт. — Стены тут тонкие.
— И что скажешь?
— Скажу, что вы вчера были неглупый, а сегодня стали опасный. — Старик пошевелил плечами: руки, связанные за спиной, затекли. — Это быстро, господин. Обычно у людей уходит года три.
— Как же ты допустил, что солдатня девок портит в деревне?
Виталий сел на ящик.
— Посидите с моё в этом месте, с этими людьми, а там и скажете, станется вам следить за этим сбродом.
— Гурт, я тебе сейчас скажу, как я это вижу, а ты меня поправишь, если я вру. Годится?
— Как хотите.
— Мне на тебя плевать.
Старик поднял голову.
— Совсем плевать, — повторил Виталий. — Я молод, я тут недавно, ты мне никто. Ты воровал у Торнео пятнадцать лет — Торнео пусть с тобой и разбирается, у него для этого и право есть. Мне ты не сделал ничего. Крепость мне досталась дырявая — так она и была дырявая, разрушил то её не ты, надеюсь.
Он подождал.
— Мне нужно другое. Мне нужно знать, что тут происходит. Что возят, кто возит, кому платят и кто в моей крепости работает не на меня. Всё. Больше ничего.
— И?
— И я тебя отпущу.
Гурт молчал.
— Не сегодня, — сказал Виталий. — Мне нужно время проверить, где ты соврал. Соврал — повешу, тут я, как ты видел, не тяну. Не соврал — выведу за ворота, отдам меч, коня и три дня форы. Иди на все четыре стороны.
— Куда мне идти, — сказал Гурт тихо.
— Туда, откуда ты четыре года получал деньги.
Тишина в подвале стала плотной.
Виталий смотрел, как у старика ходят желваки под сухой кожей.
— Двадцать две монеты в кошельке, — сказал Виталий. — Пятнадцать лет крал целыми телегами, крепость не чинил. Где остальное, Гурт? Не в крепости — я твою башню перевернул, там пусто. Не закопано — ты старик, ты бы не таскал. — Он наклонился вперёд. — Значит, оно там. За болотами. Оно уже давно там, и оно там не одно.
Гурт закрыл глаза.
— Жена, — сказал он. — Умерла. Осталась дочь. Двое внуков. Мальчик и девочка.
— Где?
— В Балетори.
Виталий откинулся к стене.
Ну вот. Вот почему тебя бесполезно бить.
— Давно? — спросил он.
— Давно. — Гурт открыл глаза. Голос у него стал ровный, почти скучный — так говорят о вещах, продуманных до самого дна. — Как понял, что тут будет. Я тут пятнадцать лет сижу, господин. Я эту дорогу знаю лучше, чем маркграф — свой замок. Через Крорн пойдёт война. Она через нас всегда идёт, потому что тут единственное место, где можно пройти, не утонув.
Он поднял голову и посмотрел на Виталия почти с интересом.
— Вы хоть понимаете, куда вас посадили?
— Начинаю.
— Ничего вы не начинаете. — Гурт усмехнулся разбитым ртом. — Ладно. Наливайте.
Виталий встал и зашёл ему за спину. Гурт напрягся — коротко, всем телом, как напрягается человек, знающий, что бывает, когда к тебе заходят сзади. Виталий вытащил нож, поддел верёвку на запястьях и разрезал. Руки у старика упали вдоль тела мёртвым весом, и он зашипел сквозь зубы: в них возвращалась кровь.