Знал. Он и это знал.
— Кто они?
— Бывшие солдаты. Хорошие солдаты. Шпионы. Среди них есть маги, не спрашивайте какие, я не разбираюсь. — Он пожал плечами. — Они тут хозяева уже лет десять. Не маркграф. Не граф. Они. Вся эта земля — их двор, а вы у них — новая собака на цепи, и цепь пока длинная.
— А над ними кто?
— Кто-то очень большой, — сказал Гурт. — Больше меня. Больше вас. Имени я не знаю, а если б знал, не сказал бы — потому что вот тогда бы вы меня точно не отпустили. — Он посмотрел прямо. — Я знаю только, что за проход через мои ворота они платили щедро, а щедро платят тогда, когда у самих не свои деньги.
Виталий взял со стола бронзовый кругляш и подкинул на ладони.
— Что это?
— А, — сказал Гурт. — Это.
— Что это?
— Пропуск. — Старик усмехнулся. — Гладкий. Без знака. Показал на дороге — тебя не тронули. Потерял — подобрал любой, и он ничей. Ни герба, ни имени, ни доказательства. Обвинить меня по нему нельзя. По нему вообще ничего нельзя.
Красиво. Знак, который ничего не значит.
— Он ещё работает?
— Не могу знать, не проверял.
Виталий сунул кругляш в карман. Пальцы наткнулись на другой — тёмный, тяжёлый, с птицей, расправившей крылья. Он и забыл, что таскает его с самого тракта.
Два жетона. Один — от вербовщика графа. Второй — от контрабандистов герцога. Оба лежат в одном кармане, и оба, кажется, ждут, когда я решу, кто я такой.
— Ещё одно, — сказал Гурт.
— Ну?
— В подвале, за той дверью, что под лестницей, лежит металл. Двадцать восемь полос. — Он смотрел спокойно. — Ждали купцов. Со дня на день должны прийти телеги из Карвеста, забрать и увезти. Я вам говорю это сам, господин, чтоб вы понимали: я не торгуюсь. Я плачу.
Виталий встал.
— За что платишь?
— За свободу, — сказал Гурт. — И ещё за одно.
— За что?
Старик поднял голову. И тут, впервые за весь разговор, в его глазах появилось что-то живое.
— Скажите мне, барон, — сказал он, — вы зачем ему служите?
Виталий остановился.
— Кому?
— Торнео. — Гурт сказал это без злобы, почти мягко. — Вы человек не отсюда, это все знают. Вас сюда никто не звал, вы никому не присягали до того, как попали. Вы могли пойти куда угодно. — Он чуть наклонил голову. — Так почему к нему?
— Он меня не убил, — сказал Виталий. — Хотя мог. И его дочь вытащила меня из леса.
— И всё?
— И всё. Мне этого хватило.
Гурт покивал.
— Хороший ответ, — сказал он. — Простой. — Он посмотрел в стену. — Я вам расскажу другой, а вы уж думайте сами. Я родом из Кураля.
Виталий сел обратно на ящик.
— Мёртвые земли?
— Они не всегда были мёртвые, — сказал старик. — Это был город. Порт. Он стоял восемьсот лет. У нас в порту стояли корабли из таких мест, о которых тут никто и не слыхивал. Мой отец был бондарь, а я в вашем возрасте ходил в кожаных сапогах, каких у вашего Викеля нет.
Он замолчал.
— Потом сказали, что барон Кураль держит убийц. Может, и держал, я не знаю, я его в глаза не видел. И три графа — Торнео, Айронвейл и Карвест — собрались и пришли. С двух сторон по суше, флот запер море.
Он говорил ровно.
— Барона убили почти сразу. А потом стояли ещё месяц. — Пауза. — Не воевали, господин. Воевать было уже не с кем. Просто стояли и заканчивали.
Свеча трещала.
Виталий слушал и понимал, что где-то это уже слышал. Не своими ушами — в книге, в кино, в новостях, что шли фоном, пока он ел. Осаждённый город, кольцо, месяц тишины, потом не бой, а уборка. Только там оно было далеко, за экраном, с датой и названием, которое к утру вылетало из головы. А тут напротив сидел человек, который вышел из такого города по сточной канаве, и от него до сих пор словно тянуло тем стоком.
— Мне было двадцать три, — сказал Гурт. — Я вышел ночью через сток, по горло в дерьме. Со мной вышло человек сорок. Дошло восемь.
Он посмотрел на Виталия.
— Тела не хоронили. Знаете почему? Потому что три графа поделили землю и не смогли поделить трупы. Каждый сказал: это не моя земля, пусть чистит сосед. — Он усмехнулся. — Через год там была чума. Теперь туда никто не ходит, и говорят, что земля проклята. Земля не проклята, господин. Земля просто грязная. Её никто не убрал.