Он подвигал плечами.
— Куда деваться восьми? Идти было некуда. Кто пошёл в Балетори — герцог принял, дал землю, не спрашивал. Кто остался — тот на дорогу. С тех пор на этих трактах половина бандитов — куральские. Их не за деньги туда понесло. — Он смотрел мимо Виталия, на стену. — Их понесло, потому что дома нет и людей нет, а душа болит и требует хоть чего-нибудь.
Виталий молчал.
— Так вот, барон, — сказал Гурт. — Айронвейл — сволочь. Тут спору нет. Он вылизал корону, он богат, он набирает армию и он вас убьёт при первой возможности. Всё так. — Он подался вперёд, насколько позволила цепь. — Только из трёх графов, которые месяц стояли над моим городом, самым упорным был не он.
Тишина.
— Ваш маркграф — не добрый человек, — сказал Гурт. — Он просто сейчас слабый. А слабых всегда жалко. И жена его, сука. Хорошо что подохла. Вы поживите тут ещё год, посмотрите, что он делает, когда сильный. Вы же чужак. Вы не можете знать.
Он откинулся к стене и закрыл глаза.
— И ещё. Род Торнео в опале, денег нет, вассалы ненадёжны, король против. Оно, может, и рухнет всё. — Он говорил уже почти сонно. — А когда рухнет, господин, вам надо будет перед кем-то встать на колени. Так вы подумайте заранее, перед кем. Пока вам ещё дают выбирать.
Виталий поднялся.
Он стоял в подвале, среди мокрого камня, и голова у него была совершенно пустая и очень ясная — так бывает, когда тебя ударили, а больно ещё не стало.
Так. Это уже второй. Первым был Хорн — вежливый, улыбчивый, ни разу не соврал. Теперь этот. Разные люди, из разных концов, обоим от меня нужны разные вещи. И оба говорят одно и то же.
«Ты не знаешь, кому служишь».
Ну хорошо. Допустим.
Допустим, Торнео — Ланнистеры. Красивые, гордые, за столом с ними приятно, и всех вокруг они вырезали двести лет назад, а теперь у них плохие времена и их жалко.
А кто тогда Айронвейл? Старки? Ага. Старки, которые лижут сапог узурпатору, скупают магов и открыто набирают армию. Значит, не Старки. Значит, оба Ланнистеры. А кто тогда я? Кто в этих книжках приходит из ниоткуда, без роду и племени, зато с волшебной железякой, и все вокруг наперебой объясняют ему, какой он важный и как он всех спасёт? Я знаю, кто. Такого обычно к третьему тому кто-нибудь буднично убивает, чтоб читатель не расслаблялся. Учтём.
Он взял свечу.
— Гурт.
— Да, господин.
— Ты чего-нибудь ждёшь? Кроме свободы.
Старик подумал.
— Жду, что вы это переживёте, — сказал он. — Мне почему-то хочется, чтоб вы это пережили. Не знаю, зачем мне это.
Виталий пошёл к лестнице.
— И, барон. — Голос догнал его у ступеней. — С вами свяжутся. Скоро. Дорога слишком хорошая, чтоб её оставили человеку, который ни с кем не договорился. Либо вы будете брать и делать вид, что граница на замке, — либо на вашем месте будет тот, кто будет.
Виталий не обернулся.
— Знаю, — сказал он.
Он поднялся по щербатым ступеням, унося свет. Внизу, в темноте, звякнула цепь: старик устраивался на ночь.
Глава 20 Закуп
Виталий
Проснулся он затемно и лежать остался.
За ставней ещё стояла ночь — та особая, предрассветная, когда всё уже остыло, а солнце ещё и не думало вставать. Башня дышала холодом от болот. Где-то внизу, во дворе, переступала и вздыхала лошадь. Виталий лежал на спине, смотрел в чёрный потолок, которого не видел, и ни о чём не думал — а потом стал думать, и лучше бы не начинал.
Первой пришла Лина.
Без повода. Просто вдруг обнаружилось пустое место — там, справа, где на узкой кровати могло бы лежать что-то тёплое, а вместо этого тянуло холодом от стены. Он не тосковал. Тосковать было не по чему: между ними ничего и не обещалось, она сама сказала это прямо, ещё в самом начале, — по сердцу живу, далеко не загадываю. Загадала недалеко. Развернулась и ушла в свой Эшкорн, к своему Камню, к своим друидам, и была права, потому что что он мог ей предложить — вот это? Каменный мешок на границе, дырявую стену и тринадцать пьяниц?
И правильно сделала. Умная баба.
А место всё равно пустое.
Он повернулся на бок. Кровать была чужая, короткая, кастелянова, и пахла чужим стариком.