Двое на рез. Двое к Балетори. Четверо из тринадцати. Плюс караул на воротах, плюс на стене там, где стена есть. Это уже не гарнизон, это график сменности на салфетке, и он не сходится.
А ещё эти четверо — не мои. Это старики Геллерта. Он дал их мне в долг, как и деньги. Кто-то из них дома оставил бабу и внуков. Если я одного из них положу тут, охраняя углежогов, которых я в глаза не видел, — что я напишу Геллерту? Извини, потратил твоего человека на дозор?
Он поймал себя на этой мысли и удивился ей.
Когда это началось. Я же ещё неделю назад считал их мечами. Пять мечей, четыре из них чужие. А теперь считаю иначе. У этого — внуки. Этот храпит. Этот, четвёртый, самый молодой, всё лыбится и зовёт меня «господином» так, будто ему смешно.
Викель жуёт свою пакость за щекой и учит меня графику дозоров, потому что ему не всё равно, доживу я до осени или нет. Ему-то с чего? Он приблуду в глаза видел неделю.
И даже эти тринадцать. И даже баба со жжёным корнем. И углежоги, которых я не знаю и знать не хочу, а всё равно у меня в голове теперь стоит эта картинка: ночь, майдан, всадник с плетью, мальцы в бурьяне.
Раньше я думал, как не сдохнуть самому. Теперь думаю, как не дать сдохнуть им. Это, наверное, и называется — хозяин. Или дурак. Пока не разберёшь.
— Ставь дозор, — сказал он. — Двоих на рез, на заставу. К Балетори пока — одного, дальнего, чтоб видел тропу и уходил, если пойдут числом. Не геройствовать. Увидел — доложил. Всё.
— Дело, — сказал Викель и, кажется, был доволен.
Связались с ним к полудню.
Человек пришёл к воротам пешком, один, без оружия, и стоял в проёме, пока его не заметили. Виталий вышел на крыльцо. Человек был обыкновенный — лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь.
— Ты кто?
— Никто, господин, — сказал человек охотно. — Меня послали.
— Кто?
— Один человек. Он говорит, что вы его, может, и не знаете, а он вас знает. — Человек улыбнулся. Улыбка тоже была никакая. — Он ждёт вас в трактире. В том самом, где вы ночевали, как ехали сюда. С одноглазым хозяином.
— Когда?
— Да вот прямо. — Человек повёл плечом. — Он говорит: барон человек занятой, но этот разговор всё равно будет, так чего тянуть.
Так чего тянуть. Действительно.
— Скажи, что приеду.
— Да он и не сомневался, — сказал человек и пошёл прочь.
Ехали малым отрядом пока рыцари не ушли в дозоры: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.
Дорога заняла остаток дня. Тракт шёл вдоль болота, потом отворачивал в редколесье, и всё это время Виталий смотрел на спину Викеля и складывал в уме, что у него есть.
Крепость без стены. Тринадцать пьяниц, из которых Викель обещал сделать людей — за месяц, если повезёт. Викель да четверо солдат Торнео — пять клинков. Мой в расчёт не идёт: махать железкой я не умею, я ей только по морде.
Тридцать восемь золотых, из которых восемь уже ушли. Двадцать восемь полос чужого металла в подвале. Мёртвый кузнец. Треснувший жёрнов. Мост, который провалился позапрошлой весной.
И банда, которая тут хозяйничает десять лет и у которой есть маги.
Драться с ними я не могу. Нечем. Значит, буду разговаривать.
Гениально, Виталий. Просто гениально. А теперь придумай, что ты им скажешь.
Он вытащил из кармана гладкий бронзовый кругляш и покатал его в пальцах.
В трактире не было никого.
То есть — не было никого лишнего. Ни купцов, ни охотников с собаками. Столы стояли пустые, очаг горел, одноглазый хозяин протирал одну и ту же кружку с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела.
За сдвинутыми столами сидели девять или десять человек.
Никаких капюшонов. Обычные мужики — тёртые, спокойные, разного возраста; у двоих под столом стояли арбалеты, у одного на поясе висел меч слишком хороший для его свиты. Они не встали, когда вошёл барон, и не потянулись за оружием. Они просто повернули головы — так поворачивают головы люди, к которым в контору зашёл посетитель, записанный на этот час.
Виталий сел напротив, не дожидаясь приглашения. Викель встал у него за плечом. Четверо солдат остались у дверей.
— Барон Крорнский, — сказал тот, что сидел в середине. Немолодой, крепкий, с обкусанными усами и добродушным круглым лицом. Такое лицо бывает у мясников и у людей, которые считают чужие деньги. — А мы вас ждали.
— Вижу.
— Взварцу? — Усатый кивнул на одноглазого. — Он тут кофей варит, хозяин наш к нему пристрастился, теперь и мы травимся.