«А что ж ты про приданое не спрашиваешь? — немного помолчав, удивленно спросил Захаров. — Или совсем не интересно?»
Чуткий презрительно усмехнулся. Известно, какое в советской деревне приданое. Пара пуховых подушек, десяток облигаций, а если сильно повезет — набор ложек серебряных. Ну, может, еще отрез крепдешиновый…
«Миллион, — тихо сказал бухгалтер. — Наличными. Могу в золото перевести, если бумажки не устраивают. Но, на мой взгляд, бумажки надежнее».
Чуткому показалось, что он ослышался. Поэтому он вежливо переспросил:
— Миллион? Миллион чего?
— Рублей, конечно, советских, — нахмурился Захаров. — По мне, так это самая твердая валюта. Вон посмотри, ихний доллар как скачет. Пролететь можно. Да и не купишь у нас почти ничего на доллары. Я настоящие деньги предпочитаю. А ты?
Чуткий ответил не сразу, потому что снова дара речи лишился — теперь уже надолго. Ведь миллион советских рублей в восьмидесятые годы — это были не просто большие деньги. А о-очень большие деньги…
«Ты меня осуждаешь? — с грустью спрашивал Чуткий у Северины. — Возможно, более твердый человек и устоял бы. А я вот не смог. Знаешь, какие дела благодаря этому капиталу закрутились? И еще закрутятся».
«Я тебя не осуждаю, — отвечала она. — Но меня восхищают эти люди. Миллиона не пожалели, чтобы принца дочери купить!»
Чуткий вздыхал и морщился в ответ на эти слова. Он не рассказал Северине, как долго после свадьбы боялся заводить интрижки. Как боялся чем-нибудь обидеть свою Клару. Сделать что-нибудь, что может испортить ей настроение. Потому что человек, запросто выкладывающий миллион в приданное своей дочери, случись что, шутить не станет. В карельской глуши бухгалтер Захаров был особой могущественной. Да и по меркам столичным человеком немаленьким. А то, что жил не в столице, так, значит, таково было его желание.
Они с Севериной все же оказались в одной постели потому, что Чуткий уже не боялся. Бояться стало некого — родители Клары скоропостижно скончались в своем леспромхозе при невыясненных обстоятельствах. Местный врач зафиксировал у обоих внезапную закупорку сердечного клапана. Но так бывает только в сказках — чтобы любящие супруги умерли в один день. Причина, конечно, была, ребенку понятно. Но кто будет ее отыскивать в такой глухомани?
«Теперь ты разведешься?» — с робкой надеждой спрашивала Бурковская, лаская его широкую волосатую грудь. «Не все так просто, Севушка. Может быть, позже», — вздыхая, отвечал Чуткий. Но проще не стало ни через десять лет, ни через пятнадцать. Северина была вынуждена довольствоваться хроническим состоянием «любовницы без дальнейших перспектив». Но ее любовь к нему от этого не стала меньше. Да и он, как ей казалось, тоже любил ее.
Правда, в чем-то их отношения изменились. Если раньше Чуткий внимательно прислушивался к деловым советам Северины, то теперь он от них отмахивался. Теперь он сам решал, в каких СМИ ему показываться, что говорить «электорату» и какие галстуки носить, чтобы этому самому «электорату» нравиться. Ей казалось, что он совершал на этом поприще много ошибок. Когда Чуткий предложил ей работать с ним на выборах в Думу, она решила, что он снова признал ее компетентность, и была счастлива почти так же, как в тот вечер, когда он впервые расстегнул пуговицы у нее на блузке.