— Какое же? — холодно спросила она.
— Жалость… — выдохнул он.
— Что? — Бурковская отлично изучила Чуткого за эти пятнадцать лет. Она прекрасно знала, что никогда он не испытывал ни к кому никакой жалости. Да, себя он иногда жалел. Но чтобы другого?! — Вася, я не ослышалась? Ты жалеешь свою жену, которую называешь дурищей, бабищей, уродиной? Которую не ставишь в грош, о которую ноги вытираешь?
— Знаешь, — снова вздохнул он и потянулся за пирожками, а потом раздумал их брать, — мне лучше было бы ее убить, чтоб не мучилась. Разведись я с ней, она ведь просто наложит на себя руки. Я виноват перед ней. Родители спихнули ее мне и дали полцарства в придачу. Как ты думаешь, каково ей было в такой ситуации? Ответь, Северина! Представь себя на ее месте.
Чуткий редко называл ее полным именем, и она вздрогнула.
— На ее месте? — пробормотала она. — Если бы я знала, что человек, которому меня спихнули, меня не любит? Я бы не жила с ним ни дня.
— А если бы это был я? — усмехнулся Чуткий. — Если бы ты любила этого человека?
— Ты научился таким штукам у меня! — воскликнула она.
— Конечно, — кивнул он. — У моей жены своя жизнь. Свой взгляд на мир. Как это называется? Свое мировоззрение, вот. Она догадывается, что я ее не люблю. Но кроме меня, у нее никого нет. Что прикажешь ей делать?
— Она взрослый человек, — с бессильной яростью произнесла Северина. — Пусть делает то, что считает нужным. Как она вообще терпит, когда ты не ночуешь дома?
— Сивка, уймись, — проворчал Чуткий.
Черт возьми, так он ее еще никогда не называл!
— Хорошо, — сказала она. — Только не говори потом, что я тебя не предупреждала. Даже если ты меня бросишь перед тем, как сядешь в Думе, все равно компромат выплывет.
— Послушай, — устало проговорил он. — Это здорово смахивает на шантаж. Ты меня предашь?
— Ты с ней не разведешься?
— Пока она жива, нет…
Северина снова вздрогнула. Что-то ей такое померещилось в этих словах…
Ночью Чуткий был страстен, как всегда. Но когда после бурных ласк он захрапел, уткнувшись в подушку, Бурковской пришла в голову простая, ясная мысль: он скорее убьет ее, Северину, нежели разведется со своей женой.
22. Помнишь ли ты, как мы с тобой…
Оксана Полуянова встретила Пирогова возле запертой двери агентства «Гоголь». Только что пробила пушка на Петропавловке. «Она бы еще в десять заявилась», — безучастно подумал Игорь, доставая из кармана связку ключей. Впрочем, второй, уже менее сонной мыслью, была такая: «А вдруг она и заявилась в десять?»
— Я вас уже двадцать минут жду! — возмущенно встретила Оксана главу детективной конторы, и он почему-то сразу успокоился. Ничего, перебьется. Некоторые его и дольше ждут.
— Проходите, — строго сказал он. — Хотя вопрос можем решить и на пороге. А вообще-то о встрече со мной надо договариваться. Вдруг бы я появился здесь в шесть вечера?
— Тогда бы я ждала до шести, — с коварной улыбкой на прелестном личике произнесла она. — Игорь, вы меня совсем забыли?
— У меня хорошая память, — пробурчал он себе под нос.
— Вот это радует, — весело прощебетала она, следуя за ним по коридору в кабинет.
Он еще не успел снять плащ и усесться в свое кресло, а она уже примостилась на краешек его стола и закинула ногу на ногу.
— Игорь! — торжественно произнесла Оксана, когда он в кресло все-таки уселся. — У меня для вас хорошие новости. Мы можем развести меня с моим мужем через три дня. Когда по решению суда его возьмут под стражу. Ну, может быть, процедура развода продлится дольше, но это не важно. Важно то, что скоро я заживу свободной жизнью!
— Ну и прекрасно, — кисло улыбнулся он. — А я тут при чем?
— Здрасть-пожалста! — всплеснула она ухоженными ручками. — Я же вас наняла. Вы забыли?
— Вам показалось, — строго проговорил Пирогов. — У вас есть договор о моем найме?
— Нет, но я полагала, что мы договорились… — Оксана Валерьевна Полуянова надула губки. И полезла в свою крохотную сумочку, и извлекла из нее в восемь раз сложенный лист формата А4. — Пожалуйста, вот договор — я его составила. Осталось подписать.