— Что ты делаешь?
Иду за ним следом. Удивлённо смотрит на меня. Говорит медленно, объясняя как недоразвитой:
— Мою её. Так обычно делают, когда меняют подгузник.
— Господи, да ты уронишь её! — в ужасе хватаюсь за лоб, когда он укладывает ребёнка на сгиб локтя ножками вверх.
— Слушай… — вздыхает Серёжа устало. — Или мой сама, или не мешай. Девочек всегда так купают, чтобы микробы не попали, куда не следует.
Боже. Это сюр какой-то.
— Откуда ты всё это знаешь!?
Молчит.
— Подай лучше полотенце.
Следую за ним по пятам в комнату.
Укладывает Машеньку на пеленальный столик. Она уже в прекрасном расположении духа.
Стою за спиной Серёжи.
Он протягивает руку в сторону.
— Присыпка.
Подаю ему, что просит. Опять рука.
— Подгузник.
Я тут как тут.
— Боди.
Пихаю ему миленький бодик цвета розового зефира. Молча забирает.
Да твою ж налево! Передразниваю его:
— Скальпель!
Обернувшись, недоумённо смотрит на меня.
Машенька, уже полностью упакованная, дрыгает ручками и ножками на пеленальном столе.
Он приближает к ней своё лицо. Она трогает руками его небритую физиономию, попадая то в нос, то в глаз. Начинает хныкать.
— Ты колючий!
Двигаю его бедром.
— Дай я.
Слегка укутав малышку в муслиновое одеялко, начинаю качать. Машенька периодически подаёт голос, как будто чем-то недовольна.
Серёжа с видом триумфатора смотрит на меня.
Ах так? Теперь это дело принципа — уложить ребёнка!
Как назло, на ум не приходит ни одна детская песня.
Тихим голосом начинаю петь известные строчки о восьмикласснице.
Восьмиклассники ведь это тоже дети, правда ведь?
Кажется, Машеньке заходит. Приоткрыв рот, она вслушивается в каждое моё слово.
Серёжа покашливает.
— А я тебя зову в кабак, конечно? Серьёзно? — скептически смотрит на меня. — Ты уверена, что эта песня подходит для грудного ребёнка?
Шикаю на него. Мол, не мешай.
Он давится смехом, фыркая чересчур громко.
Машенька, почти заснувшая на моих руках, распахивает глазёнки.
— Ты можешь не ржать как конь!? — шиплю на Серёжу.
— Прости, прости. Больше не буду.
— Если знаешь, что можно спеть получше, велком.
— Спой про лебедей, — его голос внезапно проседает.
Осторожно перевожу на него взгляд.
— Что? Про каких лебедей?
— Ты знаешь.
Я действительно знаю. Без понятия, что заставляет меня сделать это. Но я пою.
Вуаля! Получилось. Пациент обезврежен! И дрыхнет.
Счастливая, улыбаюсь Алёхину во весь рот.
Серёжа странно смотрит на меня. Прилипаю к нему глазами в ответ.
Улыбка стекает с моего лица. Отвернувшись резко, делаю вид, что занята ребёнком. Аккуратно укладываю Машу в колыбельку. Заботливо поправляю одеяльце.
Лёгкое дуновение ветерка щекочет мои щиколотки. Тюль у балконной двери колышется. Кажется, Серёжа вышел на террасу второго этажа.
Вздохнув, иду за ним.
Терраса выходит в противоположную сторону от сада, где развлекаются гости.
Серёжа стоит, опершись на перила, и смотрит куда-то вдаль.
Подхожу к нему ближе.
Говорю примирительно:
— Спасибо, что помог.
— Не за что, — буркает.
Устраиваюсь рядом с ним. Наши локти соприкасаются.
— Так где ты научился менять подгузник?
Говорит после непродолжительной паузы:
— У моей девушки были сестрёнки-двойняшки. Она частенько сидела с ними, помогая матери. Той приходилось работать, чтобы обеспечивать семью. Отец внезапно… в общем, его не стало незадолго до рождения малышей.
— Ого… Ты любил её? — спрашиваю ни с того ни с сего. — Ну, раз возился с её детьми, — поясняю свою мысль.
— Не знаю. Тогда думал, что да. Но сейчас понимаю, что нет. Слишком быстро всё прошло. Для любви.
Опять молчим. Давящее ощущение печали повисает в воздухе.
Решаю разрядить обстановку.
— Твою мать, только не шевелись, — шепчу испуганно, указывая на лицо Алёхина.
— Что? Что такое? — поворачивается ко мне. Глаза круглые.
— Кажется, у тебя там… Видимо, когда менял подгузник. Ну, ты понял… — напускаю на себя многозначительный вид.
— Что!? — в его голосе настоящая паника. — Убери, убери это скорее! — тянет руки к лицу.
— Нет, не трогай. А то размажешь!
Он бледнеет. Я с серьёзным видом приближаюсь к его щеке. Заношу руку.
Он почти не дышит.
— Сейчас… — шепчу успокаивающе.
Серёжа прикрывает веки.
Придвигаюсь ещё ближе. Не выдержав, начинаю смеяться.
Он распахивает глаза. Смотрит на меня в полном недоумении.