Я поджимаю губы. Нервно смотрю на двух женщин, что, кажется, сейчас взорвутся от гнева.
— Спасибо, — повторяет ещё раз. Но уже сдержаннее, холоднее. Строже. Мурашки по спине бегут.
— Рад служить! — машет и улыбается. Сделал доброе дело. Ага.
И уходит.
Директриса разворачивается, открывает ворота и идёт вперёд. Никита хватает меня поддерживающе за руку. Снова.
Но это не успокаивает. Наоборот, смотрю на него — и сердце сдавливает. И едва не разрывается.
У него ссадины, покраснения на лице. Несильные, но это угнетает.
Надо было всё же попробовать отговорить идти его на этот фестиваль.
Не вышло. Зря старалась, видимо.
Мы молча доходим до кабинета директора. И эта тишина душит. Угнетает.
Уже в помещении садимся на стул.
Атмосфера удушающая. Как перед плахой сижу и жду свой приговор.
И что-то мне это напоминает. Точно. Когда Никита контрольные из класса воровал. А я на шухере стояла. А тут Грымза, математичка пришла. И тогда всё закончилось исключением. Ну, после пожара того самого кабинета. А сейчас…
Нас тоже прогонят? Ладно я… Но Никита?
— А теперь… — директриса пытается сдержать самообладание. Хот по рвущимся ноткам гнева — получается у неё плохо.
Садится напротив. Скрещивает перед собой пальцы и смотрит на нас таким взглядом, что мне опять становится и страшно, и стыдно.
— Рассказывайте. Начнём с тебя Ковалёв.
Мы сидим как на допросе. Никита говорит честно про побег. Запутался. Но ни слова не сказал про меня. Обмолвился, что неделя тяжёлая была. Стресс. Психанул. Ушёл. Не выдержал нагрузки.
И кажется, ему не верят.
Всё внимание переключается на меня.
— А ты как, Ксюша, оказалась рядом с ним?
Я рассказываю. Как упала. Как он нашёл меня.
— И почему вы не вернулись в группу? — кажется, я слышу скрип зубов. — Вы хоть понимаете, как мы волновались? Мы уже думали звонить в службу спасения! Ты, Ковалёв вообще поставил под угрозу лагерь! Знаешь, что будет, когда узнают, что у нас пропало двое детей? Закроют! И всё из-за эгоистичного мальчика!
Я стараюсь спасти нас обоих.
— Мы не знали как вернуться…
— Хватит! — резко ударяет по столу. Никита стискивает меня за руку. Всё это время не отпускал. — Хватит бреда! Москвина, Ковалёв здесь не первый год! Да я его с детства знаю! Как и он — здешние места! Он — заблудился? Вы меня за дуру держите??
— Это я виноват, — выпаливает Никита.
— Мне всё равно кто виноват. Вы подставили меня. Сейчас начнутся проверки. Ещё и разбирательства. Я вынуждена вызвать сюда ваших родителей. Твоё нахождение в лагере и в клубе, теперь под большим вопросом Ковалёв, а ты…
Она снова переводит взгляд на меня.
38
— Я разочарована, Москвина.
Мне нечего сказать. Я чуть не плачу.
— Всё. Не хочу видеть никого, — машет устало головой. — Уходите! Ты, Ковалёв, иди в медпункт, а ты, Москвина… Куда хочешь. Больше никаких поблажек. Будешь работать. Я и так была слишком добра к тебе. Зинаида Петровна, проводите Никиту до врача.
Я встаю со стула. Сжимаю ладони в кулаки. И вылетаю из кабинета. Следом идёт Ковалёв с заместителем директора.
Никита мажет по мне виноватым взглядом. Я ничего не отвечаю. Чувствую свою вину сама. Мы накосячили. Не подумали об этом. Точнее, я думала, но мои чувства помешали трезво мыслить.
Поэтому возвращаюсь к себе в домик. Терплю на себе пренебрежительные взгляды. Оглядки.
Выхожу на работу на следующий день. С Никитой вижусь один раз. Больше не успеваю — прихожу к нам в домик и падаю без сил. В качестве наказания теперь меня никто не щадит.
В таком темпе проходит два дня.
Все возвращаются с похода. Пока Ковалёв отлёживается в мед. пункте.
Всё хочу увидеть Артёма, сказать, что с нами всё в порядке. Он ведь волновался из-за нас. Тогда, когда мы купались в речке.
В обед выбегаю к нему. Знаю, где они тренируются. И когда вижу его издалека — слегка улыбаюсь. Настроение немного поднимается.
Хочу подлететь к нему, обнять, сказать, что всё нормально. Но он с обидой в глазах мажет по мне, казалось бы, равнодушным взглядом. И проходит мимо.
Я оборачиваюсь. Смотрю ему в спину.
— Артём? — зову его. А он молчит. Никак не реагирует на мои слова. Обижается.
Я его понимаю. Сама чувствую безмерный стыд перед ним.
На некоторое время отстаю от него. Иду работать. Думаю, как поступить. Груз вины начинает давить ещё сильнее. И выговориться некому. Никиту, вроде как выписали, но у даже не нахожу времени, чтобы проведать его.
Да и всё же сейчас меня волнует Артём, который вернувшись с похода, даже не захотел встретиться со мной. Уж о том, сходил ли он к Никите — я точно не знаю.
На следующий день не выдерживаю. Снова ловлю его на том же самом месте.
— Артём, давай поговорим, — хватаю его за тёплые пальцы. Немного сжимаю.
Но он и сегодня не хочет меня слушать. Вырывает ладонь из моих рук и продолжает идти дальше, даже не посмотрев в мою сторону.
— Тём, хватит! — кричу. Обгоняю его. Преграждаю путь. Только бы он не ушёл. — Пожалуйста, Выслушай меня.
Он отводит взгляд в сторону. Сердито поднимает голову и шумно выдыхает. И всё равно не смотрит на меня.
— Чего тебе, Москвина?
Не мелкая. А по фамилии.
— Артём, чтобы тебе там не сказали, — а уверена, судя по перешёптыванием за моей спиной он всё уже знает. Уже весь лагерь трубит о том, что двое подростков убежали в лес, чтобы отдохнуть. Многие винят нас в том, что мы сорвали праздник. Выходной. — Всё не так…
— Ксюш, — резко перебивает. — Что ты от меня услышать хочешь?
— Я же вижу, что ты сердишься, — поджимаю губы.
— Конечно! — вспыхивает. Всё же переводит на меня свои тёмные глаза, от которых хочу сквозь землю провалиться. — Ты внезапно пропала, Ксюша! Ладно, Никита, он знает эту местность как свои пять пальцев. Но ты!
Он сердито взмахивает руками. Не могу смотреть на него такого злого.
— Я за тебя больше всего волновался. Искал. Боялся, что не найдёшь путь обратно. А вы вдвоём были. Резвились там, пока я места себе не находил. И остальные. Как, понравилось Ковалём?
— Тебя только это волнует? — вспыхиваю.
— Нет, Ксюш. Меня волнует то, что вы поступили эгоистично. Не только по отношению ко мне. Но и ко всем.
Он говорит это так зло, яростно, что мне становится не по себе. Ещё и проходит мимо меня. Я остаюсь на месте, смотрю вперёд.
И чуть не плачу.
Потому что стыдно. Неприятно. Он волновался. Пока мы лежали и целовались с Никитой. Купались в реке, а он проходил мимо.
Понуро опускаю голову вниз. Тереблю ткань майки.
Чёрт! И что теперь делать?
— О, смотрите-ка, кто тут у нас! Девчонка на одну ночь! А нас обработаешь? — кто-то из парней проходит мимо и ржёт. Слегка толкает в плечо. Но слабо, я не падаю.
Поднимаю голову, стираю слёзы с лица.
О чём это они?