— Ну ты опять грустишь, — Артём щёлкает меня по носу. Я рефлекторно прижимаю пальцы к носу и чешу его.
— Больно, — проговариваю в обиде.
— Прости, — притягивает к себе и касается губами виска.
Я стала немного лояльнее относиться к парню. Мягче. И даже немного простила тот спор.
Субботин помог мне. Сильно. Если бы не он… С мамой я бы не встретилась. И уехала в Саратов. А скоро я смогу свободно дышать. Алёна Игоревна, ой, то есть мама, сказала что в школу-интернат я не вернусь. Буду ходить в другую, хорошую. Мне не придётся работать, если я этого не захочу. И мне не придётся быть золушкой, как в прошлой семье. Именно из-за разговора со мной она так меня теперь хорошо знает.
Я рассказывала, а она плакала.
Я только обнимала её и не понимала в чём дело. Для меня это было нормой, а её сильно ранило. И именно тогда она произнесла слова, которые до сих пор стоят у меня в голове.
«Скоро всё будет по-другому. Обещаю»
И вот с тех пор что-то и начало меняться.
Артём приходит каждый день. Несмотря на то, что сейчас мы живём на другом конце города.
И вот мы сидим во дворе, в беседке. Вечер, малышня играется в песочнице. А мы говорим.
— И что теперь без клуба делать будешь? Ты правда ушел? Больше не вернулся?
Меня это шокировало больше всего. Когда он в первый раз об этом сказал.
Я помню насколько футбол важен для него. Очень. Он даже с отцом ссорился. А тут…
— Сколько ещё тебе раз повторять это, Мелкая? — улыбается. — Ушёл.
— А как же? Ну, дальше? Ты всё же всю жизнь футболу посвятил…
Он пожимает плечами.
— Найду новое увлечение. Не могу. Воротит от футбола и от её компании.
Я опускаю голову вниз.
Я чувствую вину. Он из-за меня ушёл. Он этого не сказал, но разок проронил, что из-за Никиты.
А Никита стал таким из-за меня. Может, не появись я в их жизни, всё было бы нормально?
— Ты меня бесишь, — внезапно проговаривает.
Что?
— Уходишь в свои мысли и думаешь небось о плохом. А надо о хорошем.
Пальцы Артёма оказываются на подбородке. И я краснею. Потому что он разворачивает меня к себе лицом. И всё. Я не дышу. Опускаю взгляд на его губы. Они очень близко.
— Ты чего, Тём? — возвращаю свой взгляд обратно в его карие глаза. И сглатываю. Неловко. Вот так вот близко находится. Когда в последний раз такое было? Точно… У него дома? Когда он…
Нет, всё нормально.
— Прости, Ксюш, — внезапно говорит.
— За что? Я простила тебя, Артём. Если ты про тот спор.
Да, именно.
Он слишком многое сделал за эти дни. Покинул клуб. Помог увидеться с мамой. И теперь ходит ко мне через другой конец города и поддерживает.
— Не за него, — шепчет.
— А за что?
— За это, — проговаривает и толкается вперёд, дотрагиваясь своими губами до моих губ. Но я не отстраняюсь. Подаюсь вперёд и боюсь. Снова обжечься. Но сейчас почему-то верю Субботину. И не хочу прерываться.
Может, я ошибусь. Но сейчас не хочу об этом думать.
В сложный момент жизни он тут.
Раскаялся за тот спор. И почему-то я верю ему. Он столько раз защищал меня, поддерживал. А я не видела.
Но сейчас вижу.
Ведь он тут, а не там.
— Ксюш!
Я резко отстраняюсь от Тёмы и отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как краснею. Щёки полыхают, а вторая рука Артёма только сильнее стискивается на моём плече.
— Убери, мама увидит, — говорю ему.
— Ну и пусть. Я серьёзно настроен, — я вздыхаю и не показываю того, что стесняюсь. Чёрт.
— Ксюш, — я поднимаю голову вверх и наблюдаю за запыхавшейся женщиной. — Я отъеду не знаю насколько. Еда в холодильнике. Нику нашли! Ну, я ей сейчас жопу надеру!
Я уже боюсь за неё.
— Хорошо, — обеспокоенно киваю. — С ней всё в порядке?
— В полном, — женщина в ярости. — Всё, я убежала.
Она только разворачивается, но тут же останавливается. Смотрит на нас через плечо.
— Молодой человек, — сверлит Субботина взглядом. — Руки хоть при матери уберите с плеч.
Тёма улыбается, убирает свои ладони и поднимает их вверх.
— Не трогаю, Алёна Игоревна.
— То-то же, — одобрительно кивает. И тут же спешит дальше. — Я убежала!
Я целую минуту смотрю ей в след и улыбаюсь.
И тут же чувствую на своей талии горячие пальцы.
— Эй, тебе же сказали, — слегка возмущаюсь. По-доброму. Поворачиваюсь к нему и ловлю лучезарную улыбку.
— Мне сказали убрать руки с плеч, но никто не говорил, что нельзя держать тебя за другие места.