Джину больше не смотрел в пустоту. Он смотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, усталым, но больше не скрывающимся. Стена была прозрачной, и сквозь нее было видно все его измождение.
— Он был моим наставником, — тихо сказал он, и слова прозвучали так неожиданно, что Руми вздрогнула. — Хёнсэнним. Не из агентства. Он был... из другого места. Того, что готовило нас к этому. К охоте. Он считал, что мы — не просто оружие. Что мы должны оставаться людьми. — Голос Джину дрогнул. Он говорил, уставившись в свои руки, лежащие на коленях. — Это была засада. Нас подставили. Кто-то слил информацию. Он... он прикрыл меня. Оттолкнул. А сам...
Он не смог договорить. Его сжал кулаки, и Руми почувствовала, как по ее собственной коже пробежала ледяная волна его горя. Оно было старым, выношенным, острым как бритва.
— Я должен был быть быстрее. Сильнее. Я должен был почувствовать ловушку. — Он говорил это не ей. Он говорил это самому себе, в очередной раз вынося себе приговор. — После этого... я дал слово. Никогда больше не позволять чувствам мешать долгу. Никогда не подводить тех, кто от меня зависит. Никогда не быть... слабым.
Теперь она понимала. Его холодность, его гиперконтроль, его отстраненность — это был не просто характер. Это был доспех. Костюм, сшитый из боли и чувства вины, который он надел на себя и больше не снимал.
— Это не слабость, — прошептала она, сама удивляясь своему голосу, звучавшему так уверенно. — Чувствовать. Это не слабость, Джину.
Он поднял на нее глаза. В них была бездонная усталость.
— Для меня — да. В тот день... моя привязанность к нему, моя... любовь к нему, как к отцу... она ослепила меня. Я не увидел угрозы. Я был слишком сосредоточен на том, чтобы не подвести его, чтобы доказать, что я чего-то стою. И это убило его.
— Это убило его предательство и демон, а не ты! — возразила она, и в ее голосе зазвучала взволнованность, которую она не могла сдержать. — Ты стал лидером не вопреки этому, а потому что прошел через это. Ты защищаешь нас так яростно именно потому, что знаешь, каково это — потерять.
Он смотрел на нее, и в его глазах читалось недоумение, будто он впервые рассматривал эту ситуацию под таким углом.
— А тебя? — спросил он, меняя тему, будто не в силах вынести тяжесть ее слов. — Твой дар... он всегда был таким? Таким... болезненным?
Руми обхватила колени руками, прячась в складках его пиджака.
— С детства. Сначала это было просто... шумно. Как находиться постоянно на шумной улице. Потом я научилась различать голоса. А потом... потом я поняла, что некоторые голоса звучат громче других. — Она посмотрела на него. — Твой, например.
Он замер.
— Что ты чувствуешь? — его вопрос прозвучал почти как мольба. — Когда я рядом? Говори честно.
Она закрыла глаза, позволяя себе погрузиться в те ощущения, которые всегда старалась игнорировать.
— Сначала... это как стоять рядом с маяком. Ты всегда такой яркий, такой сильный. Ты... греешь. Но если подойти слишком близко... — она открыла глаза и посмотрела на него прямо, — ...можно обжечься. Потому что этот свет — он не просто светит. Он копит в себе все. Боль. Усталость. Вину. Страх. И иногда... иногда он становится таким тяжелым, что кажется, вот-вот погаснет. И это... это пугает меня больше всего.
Признание было высказано. Она вывернула перед ним свою душу, показала ему самое сокровенное — то, как она видит, чувствует его.
Он не отвечал долго. Он просто сидел и смотрел на нее, и его лицо было полем битвы. Она видела, как на нем сражаются годы привычного контроля с шокирующей новизной этой откровенности.
— Я не хочу тебя обжигать, — наконец выдохнул он. Его голос был очень тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я пытаюсь... я пытаюсь держать это при себе. Чтобы никому не навредить. Особенно тебе.
— А ты не думал, что именно так ты и делаешь только хуже? — ее голос тоже стал шепотом. — Что пытаясь все контролировать, ты просто... взрываешься изнутри? И что те, кто рядом, все равно все чувствуют? Просто мы не понимаем, что происходит. И нам от этого только страшнее.
Он откинул голову на металлическую стену фургона с глухим стуком.
— Боже... — прошептал он. — Это и есть твой дар? Заставлять людей смотреть правде в глаза?
— Нет, — она покачала головой, и на ее губах дрогнула слабая улыбка. — Это и есть мое проклятие. Видеть правду и не иметь права о ней говорить.
Он повернул к ней голову. Расстояние между ними было меньше метра. В тесном пространстве фургона их дыхание, казалось, смешалось в одно целое.
— А сейчас? — спросил он. Его взгляд был темным, нечитаемым. — Что ты чувствуешь сейчас? От меня?